- Я понимаю, - продолжал гость. - Ты подумал так: этот Пат отыщет тебе отца - замечательного отца, которого ты себе придумал, когда лежал и мечтал вон на той кровати! Дурачок! Послушай, что я тебе скажу: твой отец был плут и мазурик! И не отворачивайся, Миккель Миккельсон, не прикидывайся, будто не слышишь. Бездельник он был, никудышный человек! Вот и скажи теперь: был бы ты ему рад, такому?
Миккель вырывался, но незнакомец держал его крепко:
- Отвечай! Да не криви душой, Миккель Миккельсон! Если бы отец заявился сюда нищий, как крыса, как бы ты его встретил, а? Кинулся бы ему на шею? В лохмотьях, словно старьевщик, и без гроша в кармане... Чем бы ты после хвастался в школе, а? "Вот мой отец!" Сказал бы ты так, Миккель Миккельсон? "Бывший матрос с затонувшего брига "Три лилии!" А? Сказал бы? "Только что домой вернулся, принес мешок тряпья и двенадцать медных грошей!" Нет, дорогой Миккель, ты бы плюнул в его сторону, вот что бы ты сделал!
Миккель нахмурился, сердце его бешено колотилось.
- А не плюнул бы, так, во всяком случае, молчал бы и стыдился такого отца, - продолжал гость. - Вот почему даже лучше, что Пат умер.
- Нет... нет... - забормотал Миккель.
- А как бы ты поступил? - робко спросил незнакомец.
Миккель посмотрел на человека, который не был Патом, потом на фотографию отца на стене, под засиженным мухами стеклом, и на глазах его появились слезы. Он думал о белом коне, который никогда не будет шагать через Бранте Клев, о противных ребятишках в деревне, которых никто не проучит...
- Я... я бы угостил его кофе, - тихо произнес Миккель, - и накормил бы, если бы он пришел голодный. А после...
- После?.. - подхватил человек.
- После я показал бы ему, что лежит у меня в дуплистой яблоне возле сарая.
- Что же у тебя там лежит, Миккель? - Голос незнакомца звучал чуть слышно.
- Вообще-то об этом только ему можно знать, - сказал Миккель. - Вот. Но так и быть: у меня там десять серебряных риксдалеров. Учитель Эсберг дал, когда я два года назад вытащил из проруби Туа-Туа. Я сверху чернильные орешки положил, чтобы серебро не почернело. Говорят, помогает.
- Что же ты сделаешь с риксдалерами?
- Отцу отдам. Если они ему нужны... и если я ему нужен. У меня заячья лапа в правом башмаке, да он, верно, забыл. А придется рассказать... Кто его знает, может, он тоже плюнет и закричит: "Хромой Заяц", как в деревне кричат.
Гость закурил новую сигару, и дым попал ему в глаза.
- А я на его месте остался бы, - неуверенно произнес он. - Десять риксдалеров - не так уж худо! Да к тому же ведь ты говорил, что Петтер Миккельсон тоже не с пустыми руками домой направлялся. Правда, что у него было, попало в карман Симона Тукинга. Может, и Симон, вроде тебя, в дупло спрятал.
Незнакомец стоял, опираясь рукой о печку; дым все сильнее ел ему глаза.
- Вот так-то, - сказал он и вытер лицо рукавом.
Комок паутины на левой щеке отлепился и упал на пол.
Миккель сидел, зажав ладони между коленями, и молча глядел на незнакомца.
- А впрочем, что сказал бы Петрус Юханнес Миккельсон, об этом только он один знает... - заключил гость. Внезапно он громко скомандовал: - А ну, ставь кофе, Миккель Миккельсон! Не реви, как баба!.. Еда тоже есть - вот она, в сумке!..
Миккель только моргнул в ответ. Впервые в жизни он видел, чтобы взрослый мужчина плакал.
Погода в тот день выдалась какая-то нескладная. Тучи то находили, то исчезали опять. Солнце то выглядывало, то снова пряталось. Как раз в этот миг яркий луч упал из окна прямо на фотографию отца на стене. За грязью и следами от мух показалось широкое бритое лицо с плутоватыми глазами. Хоть и старая была фотография, но на левой щеке Петруса Юханнеса Миккельсона отчетливо виднелась бородавка.
Такая точно, как у человека, который стоял возле печки.
- Вы вернулись домой навсегда, отец?! - прошептал Миккель.
- Навсегда, сынок, - ответил человек у печки.
Глава двадцать вторая
КТО ТАКОЙ ЮАКИМ?
Что скажет бабушка Тювесон?
Ведь она ничего не знает: ни что Бранте Клев раскололся, ни что вернулся Петрус Миккельсон.
Бабушка с самого утра стояла в овчарне у богатея Синтора и стригла овец. Овцы жалобно блеяли. Кому приятно остаться без шерсти в такую холодную весну? Бабушка стригла, присыпала царапины золой и принималась за следующую овцу.
В обед она зашла на кухню богатея Синтора и получила одну сельдь и одну картошину. Бедняки в ту пору ели не густо. А пить хочется - вон она, вода, в ведре.
Уже вечерело, когда бабушка показалась на Бранте Клеве - сгорбленная, усталая. Боббе не выскочил ей навстречу, как обычно. "Должно, у печки лежит, - подумала она, - блох гоняет".
Из трубы поднимался дым. "Ага, - сказала себе бабушка, - Миккель поставил картошку. Это хорошо. У меня в кладовке лежит кусочек солонины, вот и устроим пир".
Если бы не беда с жильем, то живи да радуйся... Но ведь через два дня придут сносить. И плачь не плачь - легче не будет.
Скрипнула дверная ручка. Скоро ее не будет - и самой двери тоже...
Бабушка вошла на кухню и... остолбенела.
