Когда тебе пятнадцать и ты вот-вот собираешься уйти в плавание, ты, разумеется, ничуть не веришь в старушечью болтовню о "заколдованных морских овцах". Но стоило Миккелю перестать возить ложкой, как сразу становился слышен леденящий душу вой ветра на Бранте Клеве.
У бабушки были свои заботы.
- Что станем делать, как выскребем всю муку в ларе? ворчала она у печки.
Петтер Миккельсон проглотил клейкую кашу и попробовал говорить животом. Он научился этому в Клондайке.
- А не переделать ли нам постоялый двор на корабль? забурчал голос из-под жилета. - И уйдем в море, вся шайка. Бабушка станет на руль, Петрус Миккельсон на реи полезет. А мальчонка будет кастрюлями командовать.
Он ничуть не хотел этим упрекнуть бабушку за комья в каше, но у Матильды Тювесон всегда портилось настроение, когда заговаривали о море.
- У вас только и мыслей, что в море уйти! - всхлипнула она. Бабушка повернула к Миккелю старое, морщинистое лицо: Уж тыто... Или забыл, каково это - сидеть дома и ждать, ждать, а его все нет и нет...
Миккель смотрел вниз. Хлопнула дверь за бабушкой.
Послышался виноватый голос отца:
- Что, стыдишься?
Миккель глянул на книжечку в клеенчатой обложке, торчавшую из отцова кармана.
- А что у тебя за книжка, отец?
Петрус Миккельсон встал со вздохом, сунул в карман сверток с мелкими гвоздиками и пошел к себе.
- Вот прочту, увидишь. После меня - твой черед. Спокойной ночи, Миккель.
"Прочту - увидишь... Дупло - в августе..." Болтает невесть что, лишь бы заморочить голову бедняге, которому никогда, никогда...
Заячья лапа в башмаке сразу стала больше, а сам Миккель - меньше блохи.
"Если капитан Скотт уже набрал команду, - думал он, спрячусь в трюме. Не нужны им Хромые Зайцы - пусть за борт бросают, а здесь не останусь!"
Он взял свою тарелку и отнес на крыльцо - на случай, если Боббе вернется голодный.
Потом... потом Миккель сделал то, чего не делал уже пять лет: шмыгнул в сарай, в Ульрикин уголок.
Но Ульрики не было на месте.
"Скучает, животина, пошла к Синторовым овцам", - сказал он себе, отгоняя ноющую тревогу.
"Морская скотина - подумаешь! Человек не сегодня-завтра в море уйдет, станет он бояться какого-то вздора!"
Миккель плюнул на навозные вилы и зашел в стойло.
Здесь было тепло и уютно...
"Неужели правда, что Скотт - это дубильщик?" Миккель зевнул и мысленно отправился на лодке через залив.
Вот и цирковой фургон стоит на старом месте, только слоновья голова с двери исчезла.
"Оторвали бы ему тогда поддельную бороду, было бы все ясно", - подумал Миккель, и вилы словно кивнули.
Заячья лапа согрелась в соломе. "Как бы узнать - капитаны сразу выбрасывают "зайцев" за борт или сначала исповедуют и накормят?"
Мысли начали путаться, в голове закружились яблони, книжки с клеенчатой обложкой, воющие Ульрики с восемью ногами и здоровенным рогом во лбу...
Ух ты, вот оно, чудище из оврага, прямо в окошко вскочило! Но Миккель Миккельсон не зевает, держит наготове складной нож!
"Я тебя! Не будешь на собак порчу насылать!" - крикнул Миккель и проснулся.
С грохотом упали вилы. Ульрика, тяжело дыша, перешагнула через них и легла рядом с Миккелем. Дверь еще скрипела: значит, она вошла только что.
Миккель прижал к себе дрожащую овечью морду.
- Что... он уж и за тобой гнался? - проговорил он, запинаясь от волнения. - Ну, доберусь я до него!
Миккель схватил вилы и выскочил на двор. Солнце еще не взошло, но над крышей постоялого двора уже стелился пар.
А на крыльце лежал Боббе и весело трепал зубами черный лоскут. Миккель сжал вилы крепче, так что суставы побелели, но сражаться было не с кем.
- Если морские овцы ходят в черных брюках, - прошептал он, - то одна из них сейчас разгуливает с голым задом!
Голос Миккеля больше не дрожал.
Глава восьмая
МАНДЮС И ВОР
Летними вечерами над Бранте Клевом мошкары тьматьмущая. В эту пору местные жители советуют остерегаться клевских фей.
- Не ходите туда после полуночи, - говорят они, - заманят феи прямо в пропасть. Не успеешь и глазом моргнуть, как рыбьим кормом станешь.
Конечно, каждому ребенку ясно, что это небылицы.
А только и постраннее вещи случались на пустоши.
Взять хоть происшествие с Синторовыми овцами!
Шестьдесят восемь животин, считая ягнят, пригнал Мандюс Утот на пустошь в этом году. А три дня спустя, как ни считал, ни пересчитывал, получалось шестьдесят шесть.
Синтор обозвал Мандюса тупицей, который и пальцы-то на собственных ногах сосчитать не сумеет. А на следующий день оказалось еще одним ягненком меньше, хотя Синтор сам пришел проверять.
Синтор сперва побледнел, потом покраснел, как бурак.
Мандюс просунул пальцы в дыры пальто и предложил прочитать "мощный стих против рыси".
- Не морочь другим голову, коли своя не работает! Уж я-то знаю, чьих это рук дело! - зашипел в ответ Синтор и поглядел на дом Миккельсонов.
Мандюс получил приказ соорудить сторожку и засесть в ней на ночь с ружьем.
- Коли увидишь то, что мне надо, деньги твои! - сказал Синтор с недоброй улыбкой и сунул ему в карман новенькую пятерку.
У бедняка Мандюса закружилась голова. Ясное дело: нет ничего приятнее для слуха, чем шуршание новой пятерки...
