Миккель нагнулся к лошадиному уху:
- Не бойся, Белая Чайка. Скачи скорей!
Но лошадь уже замедлила бег. Она трясла головой, точно невидимая рука держала ее за гриву.
- Сирокко, Сирокко!.. - звал голос с реки, уверенно, властно.
Передние копыта взлетели вверх, грива белым пламенем окутала лицо Миккеля. Лошадь сделала полный оборот и пошла, наклонив голову, к человеку, который лежал на прибрежной траве.
- Сирокко, Сирокко!
Миккель бессильно съехал с лошадиной спины на землю. Бежать! Но ноги точно отнялись. Цыган по-прежнему лежал на траве. Смуглое лицо исказилось от гнева, на щеках блестели капли... но не дождя и не пота.
- Кыш, букашки! - Он угрожающе похлопал ладонью по ножнам. - Али ножа захотелось отведать?
И тут раздался голос Туа-Туа, такой уверенный и спокойный, что Миккель даже удивился:
- Где ты ушибся?
- А тебе что! - Лицо Цыгана скривилось в гримасе. - Забыла, что я детей ем?
- Ногу, да?
Видно, было что-то такое в ясных зеленых глазах под мокрым рыжим вихром, отчего у Цыгана пропала охота огрызаться.
- Вывихнул! - буркнул он. - И нога, и сам - все не так...
Туа-Туа присела на корточки и осторожно коснулась распухшей ступни.
- Надо вправить ее, - сказала она.
Белая Чайка стояла неподвижно, над гривой поднимался пар.
Цыган сердито отвернулся:
- Не прикидывайся, что смелая! Небось сердце в пятки ушло.
- Раз Чайка тебя не боится, то и мне бояться нечего, ответила Туа-Туа.
- А ты, Колченогий? - Цыган сорвал пучок травы и кинул в Миккеля.
Миккель словно очнулся от кошмара.
- Лошадь твоя? - спросил он.
Цыган перевел взгляд с Миккеля на Белую Чайку:
- Скажи сама: чья ты, Сирокко?
Лошадь опустила шею и толкнула его мордой в плечо.
- Видал, Колченогий! - Цыган попытался встать, но скривился и снова лег. - Пять лет назад, когда мы приехали в Льюнгу, Эббер отдал ее мне. За ним деньги оставались, мое жалованье. Обещал смотреть за ней, пока я вернусь. Сам знаешь, как он свое слово сдержал.
Миккель изо всех сил глотал, не пуская слезы на глаза.
- Мы... мы поможем тебе добраться до Льюнги, - произнес он, нахмурившись. - С одним условием. Что ты пойдешь к Синтору и признаешься, как воровал овец и переправлял к Эбберу под видом лам.
Цыган уставился на Миккеля, будто на привидение.
Потом громко расхохотался.
Глава двадцать девятая
ВОЗВРАЩЕНИЕ ТРЕХ БЕГЛЕЦОВ
Постоялый двор купался в солнечных лучах. У причала перекликались куликисороки, в вереске сновали серыми комочками черноголовые гаечки, над крышей летали, посвистывая, скворцы.
Чудесный день! А в доме ничего не замечали...
Боббе лежал в каморке, скулил и отказывался есть и пить.
- А ну как он фортель какой выкинул из-за этой девчонки! - причитала бабушка.
- Чепуха, он же взрослый парень, соображает уже! - отвечал Миккельсон-старший и в десятый раз шел на пригорок звать Миккеля.
Стрелки на заморских часах еле ползли. К полудню солнце спряталось в грозовые тучи. Пророкотал гром, хлынул дождь, и по склонам Бранте Клева побежали мутные ручейки.
Бабушка сидела у окна и смотрела, как пузырится море от ливня.
- И вздую же я его, оболтуса, когда вернется! - приговаривала она, утирая слезы. - Господи, неужто в море ушел?
Она пошла за утешением к сыну. Петрус Миккельсон сидел, как обычно, в своей каморке, но на этот раз забыл запереть дверь.
- Это... это что же такое? - ахнула бабушка, переступив через порог.
На столе стоял красавец бриг с полной оснасткой, чуть побольше аршина в длину. Бабушка прищурилась и нагнулась к самой корме, прочесть название.
- "Три лилии"...
Петрус Миккельсон обнял ее:
- Вот именно, мать, "Три лилии"! Жаль, я не показал его Миккелю вчера. Может, он не...
- Что ты, Петрус Юханнес! - всхлипнула бабушка.Неужто думаешь, он взаправду?..
Миккельсон-старший почесал Боббе за ухом.
- Раз Боббе здесь, то и он вернется, - сказал он.
В этот вечер бабушка выпила ячменного кофе больше, чем обычно, а от каленого ячменя снятся дурные сны. Бабушка металась на кушетке; ей мерещилось, что Миккель идет к ней в больших сапогах и клеенчатой зюйдвестке, изпод которой торчит желтый вихор. Дул сильный ветер, и половик качался, будто корабельные сходни.
"Пришлось, волей-неволей, идти в моряки", - сказал Миккель в бабушкином сне.
"Но ведь я тебе сколько раз толковала: в море опасно, сиди на берегу! Отец вон опамятовался же!"
"Много ты знаешь! - ответил Миккель. - А "Три лилии"?"
С этими словами он повернулся кругом, и бабушка ясно увидела, что ее старый половик уже не половик, а сходни.
Да что же она мешкает? Скорей за ним, дурнем этаким, пока не поздно! И бабушка, как была - в нижней юбке, прыгнула из постели на сходни. Ишь ты, бриг, и название на корме: "Три лилии"! Постой, кто это там на палубе?.. Ну конечно, Петрус Юханнес Миккельсон! В матросской куртке и бескозырке!.. Эй, что он вздумал, мазурик! Ухватился за сходни да ка-ак дернет! Бабушка бултых в воду вниз головой. И пошла на дно.
"Господи, спаси несчастную старуху!" - заплакала Матильда Тювесон во сне; она не умела плавать.
Бабушка отчаянно размахивала руками и ногами.
