Мы забавлялись целый день, переодеваясь и изображая разных персонажей из пьес, которые помнили. Шерлок оказался прекрасным актёром. Хватало пары усов и нескольких взмахов кисточкой, чтобы он изменялся до неузнаваемости, при этом соответственно менялся и его голос. Он мог изобразить и короля Лира, и Генриха V, еврея Шейлока и сицилийского солдата.
Люпен оказался пластичнее, и в отличие от Шерлока у него лучше получались более страшные персонажи — он двигался порывисто, энергично и в то же время красиво. Надев парик и обведя глаза белой краской, он походил на обезьяну. Повязав голову платком, превращался в пирата. Наклеив бороду, становился моряком, потерпевшим кораблекрушение, а толчёная глина и бриолин преображали его в бедуина.
Мне так понравилось гримироваться, надевать все эти искусственные драгоценности и парики, что я даже запела. В тот момент мне казалось, я исполняю какую-то роль, и потому пела во весь голос, словно на сцене в опере «Риголетто» или «Травиата».
Шерлок и Люпен подыгрывали мне — Люпен распростёрся на земле, а Шерлок приставил к его груди деревянный меч. Но когда я запела, они вдруг перестали играть свои роли. Я заметила это, но всё же допела до конца и когда умолкла, на берегу воцарилась тишина, которую нарушал лишь тихий шорох прибоя.
— Давай ещё, — тихо попросил Шерлок.
— Что ещё? — удивилась я.
— Ну, он же прав — спой ещё! — поддержал его Люпен.
Мне стало неловко, я покраснела, сняла парик и пробормотала:
— Ребята, я не…
— Спой, спой ещё! — повторил Шерлок, опираясь на деревянную саблю. Он впился в меня глазами и словно приказывал.
— Я… я даже не знаю, что спеть… Не знаю…
— У тебя очень красивый голос, — сказал Люпен.
Шерлок не сводил с меня глаз.
— Ребята, перестаньте! Мне неловко!
Шерлок понял это. Понял, что не шучу и мне действительно неловко оттого, как пристально они смотрят на меня. Он кивнул, махнул рукой и этим жестом разрушил странную, возникшую было атмосферу.
Я помогла Люпену подняться, и мы опять принялись разыгрывать разные сценки, но всё это было уже не то.
