Всѣмъ извѣстны старые стихи, гдѣ говорится: "Хорошо быть веселымъ и разсудительнымъ, хорошо быть честнымъ и вѣрнымъ, и хорошо покончить съ старою любовью прежде чѣмъ заведешься новой." Это великая истина, и еслибъ всѣ, мужчины и женщины, могли слѣдовать этому наставленію, въ свѣтѣ болѣе не было бы горя. Но съ этимъ совѣтомъ не соображаются ни мужчины, ни женщины. Они такъ же неспособны воспользоваться имъ, какъ и владѣть копьемъ, древко котораго съ бревно на ткацкомъ станкѣ, или сражаться шпагою Экскалибура. Чѣмъ болѣе они упражняются своимъ собственнымъ оружіемъ, тѣмъ они ближе къ тому, чтобъ владѣть оружіемъ исполина,-- или даже священнымъ оружіемъ. Но при настоящемъ положеніи вещей члены измѣняютъ имъ, мускулы ихъ слабы и пища въ излишествѣ затрудняетъ ихъ дыханіе. Они силятся быть веселыми безъ благоразумія и составили теоріи постоянства и честности, которыми хотятъ сковать другихъ, находя, что свобода отъ подобныхъ оковъ хороша для нихъ самихъ. И въ дѣлѣ любви -- хотя чувство это очень сильно -- измѣна иногда кажется осторожностью и жажда новыхъ наслажденій часто идетъ наперекоръ искренней преданности.
Очень легко описать героя -- человѣка безупречнаго и совершеннаго какъ Артуръ,-- человѣка честнаго во всѣхъ его поступкахъ, сильнаго противъ всѣхъ испытаній, правдиваго во всѣхъ своихъ рѣчахъ, равнодушнаго къ собственному счастью, трудящагося для одного общаго блага и, что всего важнѣе, вѣрнаго въ любви. По-крайней-мѣрѣ, это не труднѣе, чѣмъ описывать человѣка, который то хорошъ, то дуренъ, мыслями паритъ высоко, а часто поступаетъ низко. Однажды возникла школа живописи, которая не иначе изображала человѣческое лицо, какъ совершенной красоты, и съ той поры мы остаемся недовольны, если каждая женщина не изображена Венерой или по-крайней-мѣрѣ Мадонной. Не думаю, чтобъ мы этою лживою методою много выиграли относительно красоты или искусства. Конечно, намъ напишутъ хорошенькую вещичку, на которую пріятно посмотрѣть, -- но мы знаемъ, что эта красивая картина не имѣетъ настоящаго лица царицы нашего сердца, черты которой мы желали увѣковѣчить, передавъ ихъ на полотнѣ. Небесные вѣтры, притиранія или полуночный газъ,-- страсти, горе или, можетъ быть, румяна и пудра нѣсколько измѣнили ее. Но въ глазахъ еще все тотъ же огонь, и ротъ не менѣе краснорѣчивъ и, наконецъ, что-нибудь могло сохраниться отъ утраченной молодости и невинности, что живописецъ могъ бы передать, оставивъ въ сторонѣ классическія черты Венеръ и Мадоннъ. Но живописецъ не посмѣетъ этого сдѣлать. Онъ такъ долго писалъ по той методѣ, что возненавидѣлъ бы и самъ свое произведеніе, дай онъ мѣсто грубости кожи отъ румянъ или притираній, -- или даже дѣйствію небесныхъ вѣтровъ. А какъ понравилось бы вамъ, милордъ, когда вы не жалѣете сотенъ фунтовъ на портретъ вашей возлюбленной, еслибъ вы прочли въ отдѣлѣ художественной критики, что это какая-то баба съ мѣдно-краснымъ лицомъ, которая точно будто хватила лишнюю рюмку или пришла съ сѣнокоса?
Такъ и читающая публика пріучилась предпочитать неземные характеры мужчинъ и женщинъ. Пусть тотъ, кто рисуетъ перомъ и чернилами, передастъ газовый свѣтъ и притиранья, страсти и горе, горящую желаніемъ осторожность, румяна и пудру свѣта въ ихъ настоящемъ видѣ, и ему скажутъ, что никто не заглянетъ въ его произведенія. Кому же намъ сочувствовать? говорятъ читатели, не безъ основанія воображающіе, что герой долженъ быть героиченъ. О, любезный читатель, котораго сочувствіе по настоящему главная и даже единственная цѣль моего произведенія, когда ты соберешь лучшихъ своихъ друзей вокругъ гостепріимнаго своего стола, сколько героевъ насчитается въ ихъ числѣ? Твой закадычный пріятель, если онъ и рыцарь безъ страха, дѣйствительно ли рыцарь безъ упрека? Извѣстный тебѣ Айвенго развѣ не пожалъ руку Ревеккѣ? Лордъ Ивэндэль развѣ не поставилъ своего титула на ставку, когда силился пріобрѣсть любовь Эднеи Беленденъ? Былъ ли Трезильянъ постоянно вѣренъ и терпѣливъ, когда вѣрность и терпѣніе уже не могли принести ему пользы? А тѣ милыя дѣвушки, которыхъ вы знаете, развѣ никогда не колеблятся онѣ между бѣднымъ человѣкомъ, котораго, какъ думаютъ, онѣ любятъ, и богачомъ, состояніе котораго онѣ ясно сознаютъ, что желаютъ?
