Это был успех. Но, что касается греческих дел, то в ведомстве на Певческом мосту довольно скоро пришли к невеселому выводу: «исключительно желанием Англии остановить вмешательство России в пользу греков можно себе объяснить подписание герцогом Веллингтоном мартовского протокола». Первейшей заботой Каннинга продолжало оставаться предотвращение русско-турецкого столкновения: «Излишне разъяснять, сколь искренно и обеспокоенно британское правительство продолжает следить за опасностью возникновения войны…. которая может повести к осложнениям, фатальным для общего спокойствия Европы», — изливал он душу в разговоре с Ливеном. «Миротворца» не смущало, что на Балканском полуострове кровь лилась рекой… Глава Форин оффис совершенно запамятовал, что готовил подписание протокола в тайне, дабы избежать вмешательства многочисленных и влиятельных недоброжелателей греков. Теперь он превратился в горячего сторонника подключения к договоренности других держав — в надежде на то, что она станет более зыбкой. Меттерних наотрез отказался от участия в комбинации. Но в Париже Каннинг встретил благожелательный прием: положение ультра роялистского кабинета Ж. Б. Виллеля было неустойчивым, филэллинские круги обладали большим весом, оппозиционные газеты (их приходилось десять на одну проправительственную) поносили власти за помощь, оказываемую палачам греческого народа. Противостоять блоку Лондона и Петербурга Париж не мог; оставалось войти в него и действовать изнутри; в каком направлении — стало ясно из сразу же внесенного предложения гарантировать неприкосновенность Османской империи. Российский МИД резко воспротивился попытке таким образом «способствовать» делу греков. Царские сановники убедились, что действовать в составе трио еще тяжелее, чем в дуэте с англичанами, ибо приходилось иметь дело с двумя поборниками статус-кво. Но все же у России была опора в виде мартовского (или, по новому стилю) апрельского протокола, связывавшего британцам руки. Его условия были повторены, с небольшими изменениями, в конвенции от 6 июля 1827 г. Усилиями Ливена удалось сделать небольшой шажок вперед: в особой секретной статье предусматривалось, что три державы, в случае отказа Турции от их посредничества, направят в Грецию своих консульских агентов и примут меры для пресечения переброски в Грецию войск и снаряжения из Турции и Египта. Каким путем? Тут споры между дипломатами привели к рождению формулы, способной поставить в тупик не только адмиралов, которым надлежало исполнять достигнутую договоренность, но и более сведущих в международном праве лиц: морякам предписывалось, в случае нужды, применять силу, но не прибегать к военным действиям (?!)
1827 год стал и звездным, и последним в жизни Джорджа Каннинга. Весной премьер-министра лорда Ливерпула разбил паралич. Победу в схватке претендентов на его наследство легко одержал Каннинг — его слава находилась в зените. Разобиженные «старые тори» во главе с «железным герцогом», не желавшие служить у «якобинца», подали в отставку. Но в палате общин у Каннинга сохранилось прочное большинство, и реплика короля: «Мистер Каннинг может управлять Великобританией, сколько ему заблагорассудится» — была недалека от истины. Судьбе, однако, заблагорассудилось иначе, — 8 августа того же 1827 года премьер-министр скончался. Единственным отличительным качеством его преемника, лорда Годерича, являлась посредственность, а главным желанием в Восточном вопросе было — не ссориться с Портой.
Между тем, пока в Лондоне придумывали, как бы выбраться из запутанного положения с наименьшим ущербом для османов, события на Средиземном море шли иным путем. Британской эскадрой здесь командовал вице-адмирал Э. Кодрингтон, старый морской волк, прошедший вместе с X. Нельсоном огонь и славу Трафальгара. Минуло 22 года после этого сражения — и ни одного крупного морского боя. Он и его коллега, французский контр-адмирал де-Риньи жаждали славы и лавров, и поэтому истолковали полученную от правительств инструкцию о недопущении переброски турецко-египетских войск в Грецию как боевой приказ. Англо-французские корабли осадили порт Наварин. К ним на всех парусах спешила русская эскадра под флагом контр-адмирала Л. М. Гейдена.
Э. Кодрингтон и А. Г. де-Риньи посетили Ибрагима-пашу — известить его о полученном приказе не выпускать египетских судов из бухты. Ибрагим принял их с почетом. Сам он возлежал на софе. Адмиралов усадили в ногах, вручили им усыпанные драгоценными камнями трубки с длиннейшими мундштуками. В ответ на демарш моряков с требованием прекратить истребление греков паша ответил — что он — всего лишь смиренный слуга султана. Переговоры кончились ничем. Корабли турок и египтян попытались выбраться из гавани, но были отогнаны огнем. Раздраженный Ибрагим в ответ пожег близлежавшие селения. Попытка установить с ним контакт вторично не удалась, — паша «отбыл» в неизвестном направлении.
