Пальмерстон терпеливо и упорно отравлял русско-турецкие отношения, играя на самолюбии султана и его оскорбленной гордости, используя англофильские настроения турецких реформаторов и прежде всего их главы, Решида. Пребывание последнего в должности посла в Париже и Лондоне (1835–1837 гг.) укрепило его прозападные симпатии. Он попал в иной мир — из затянутого тиной религиозных стеснений феодально-средневекового прозябания в лучи капиталистической цивилизации; ее теневые стороны из зеркальных окон посольских особняков не замечались. Молодой, оживленный, приветливый, Решид умел расположить к себе, сделавшись видной фигурой в дипломатическом корпусе и чем-то вроде светского льва в гостиных. Прежде наезжавшие в западные столицы послы Порты замыкались в высокомерном молчании (что было сделать нетрудно ввиду незнания языков). Пребывание среди «неверных» по заветам корана рассматривалось как унижение для знатного мусульманина; чтобы сократить его страдания, срок миссии устанавливался короткий. Иное дело — представитель молодой реформационной Турции Решид, еще не паша, а бей. Он погрузился в изучение французского языка, свел знакомство с писателями, посещал балы и театры. Но, главное, он стремился использовать поездку на пользу своей стране. Первое, что ему предписывалось — разведать возможность решения египетской проблемы «в соответствии с правом» (т. е. вернуть провинцию под непосредственное правление султана). Мухаммед-Али, напротив, настойчиво, но вполне безуспешно, добивался от «Европы» наследственного обладания землями, которыми он управлял; поводов для бесед на волновавшую Решида тему всегда было предостаточно. Пальмерстон в тщательно взвешенных выражениях высказывал ему сочувствие: Мухаммеда-Али он считает подданным и слугой султана, которому принадлежат и Сирия и Египет, провинции, губернатором которых состоит коварный египтянин. Затевать немедленно конфликт он не советовал: паша стар и дряхл, дни его сочтены, вместе с ним сойдет в могилу и авторитет, по наследству не передаваемый. Вот тогда… и следовало многозначительное молчание.
Окрыленный Мустафа Решид в первой же депеше из Лондона предлагал возлагать надежды на Англию, и не прибегать к помощи России при сведении счетов с Египтом, — последняя, опираясь на Ункяр-Искелессийский договор, постарается еще больше расширить свое влияние.
Затрагивался в беседах маститого политика и молодого турка и такой животрепещущий сюжет как проведение реформ в Османской империи. Британская и американская историография исследовала его, можно сказать, вдоль и поперек, явно стремясь продемонстрировать благие плоды сотрудничества двух держав. Итоги не вполне соответствовали затраченным усилиям. Так, Ф. Бейли не обнаружил у Пальмерстона следов интереса к преобразованиям в Турции, каковой, видимо, должен был обуревать пылкого защитника либеральных принципов и народовластия. «Почему Пальмерстон не поощрял открыто конституционную реформу в Оттоманской империи — этот вопрос долго ставил в тупик исследователей англо-турецких отношений», — свидетельствовал Бейли.
Ответ прост и однозначен: Лондон рассматривал султанское государство как антирусский форпост. По словам самого Пальмерстона, «мы поддерживаем Турцию ради себя и наших собственных интересов». Три вещи, тесно взаимосвязанные, заботили Уайт-холл: войска, флот, финансы. Чтобы содержать вооруженные силы, нужны были деньги; а чтобы получить деньги, необходимо было перетряхнуть всю многоступенчатую, насквозь прогнившую, пораженную взяточничеством и казнокрадством систему управления. Два человека, которые представляли Великобританию в Константинополе пятьдесят лет и способствовали превращению Турции из великой державы в смиренного должника Запада, Чарльз Стрэтфорд-Каннинг и Джон Понсонби, свидетельствовали об этом с полным единодушием: «Главное и, возможно, непреодолимое препятствие созданию большой национальной армии в стране состоит в необходимости внедрить одновременно новую систему администрации» (Ч. Стрэтфорд); если бы Османская империя «хорошо управлялась, мы нашли бы у нее достаточно сил для… поддержки в борьбе с Россией» (Д. Понсонби). Развязать кошелек банкиры Сити не спешили — переговоры о займе в 3 млн. ф. ст. (1838 г.) окончились безрезультатно — слишком ненадежным представлялся клиент. Зато с величайшей готовностью предлагались услуги офицеров в качестве инструкторов турецкой армии.
Правда, обещая «дружескую благосклонность», Пальмерстон избегал конкретного определения ее границ. С грузом выражений симпатии и обещаний Мустафа Решид возвратился в Стамбул и занял недавно учрежденный пост министра иностранных дел. Он верил, что заручился военной помощью британского кабинета против Мухаммеда-Али.
