Когда комиссия приняла решение спустить на берег арестованных офицеров, трое из них — мичман Калюжный, инженер-механик Коваленко и доктор Галенко — заявили о своём сочувствии восстанию. Они просили оставить их на корабле.
Несмотря на протесты «тройки», комиссия решила удовлетворить их просьбу. Матросы простодушно радовались, что офицеры добровольно решили участвовать в восстании. Они наивно верили всем, кто заявлял о сочувствии их делу.
Дорого стоила эта ошибка.
Из троих оставленных на «Потёмкине» офицеров только инженер-механик Коваленко остался до конца верен восстанию.
Однако большой пользы делу он не принёс. С механизмами и без него неплохо справлялся превосходный мастер и отважный революционер — старший машинист Денисенко. Он не очень доверял Коваленко и старался обойтись без его помощи.
Мичман Калюжный за всё время пребывания на броненосце ни на одно мгновенье не вышел из своей роли безучастного и молчаливого свидетеля событий. Он не пожелал высадиться с остальными офицерами «Потёмкина» из одного только страха перед восставшим народом.
Доктор Галенко остался на корабле, намереваясь взорвать восстание изнутри. Это был вкрадчивый, умный, деятельный провокатор.
Всё в этом человеке — внешний облик, речь, жесты — выдавало русского старорежимного чиновника. Раньше он пресмыкался перед начальством, теперь он льстил матросам. Революционный пафос давался ему нелегко. Но ему нельзя было отказать в силе логических аргументов. Его речи производили впечатление. Он быстро завоевал доверие матросов тем, что хорошо поставил санитарную службу на корабле. Он выступал в качестве пропагандиста и агитатора, иногда даже критикуя действия Алексеева.
В числе злейших врагов восстания находилась и группа шептунов. Это были шкурники, думавшие только о том, как бы скорее и благополучнее выкарабкаться из «истории», в которую они попали; те самые матросы, которые отказались впоследствии высадиться в Румынии вместе со своими товарищами.
Их было не более пятидесяти человек. Но кондукторы, хорошо знавшие весь личный состав корабля, быстро сплотили их. У шептунов была своя тактика. Они старались поменьше попадаться на глаза матросам социал-демократам. Они никогда не посещали заседаний комиссии, прятались в тайниках корабля, вели свою агитацию осторожно и тонко, бросали как бы невзначай, на ходу, с виду незначительную, но по существу разъедающую душу мысль. Они, как кроты, медленно, но систематично подтачивали боевой дух команды, оставаясь в тени до той минуты, когда решалась судьба восстания. Если какой-нибудь матрос прибегал в помещение комиссии и, бледный от волнения, спрашивал: «Верно ли, что машины броненосца скоро откажутся работать?» — это значило, что шептуны пустили в ход новую выдумку с целью посеять панику среди команды.
Зато в критические минуты восстания шептуны выходили из своих укрытий, проявляли энергию, бегали, орали, окружали матросов социал-демократов, пытавшихся остановить панику, старались изолировать последних от команды.
Алексеев, кондуктора и доктор Галенко создали тайную контрреволюционную организацию на корабле. Они искусно распределили между собой роли. Алексеев саботировал, кондуктора вели агитацию против восстания. Они преувеличивали трудности, обвиняли во всём «вольных». Галенко прикрывал всех своей неутомимой деятельностью и лицемерными речами и терпеливо ждал случая, когда можно будет всадить нож в спину восстания.
Но все усилия «тройки» изолировать и удалить с корабля этих изменников были напрасны. Матросы видели в кондукторах незаменимых специалистов. Даже сам Матюшенко резко выступил против предложения отставить Алексеева от командования и избрать командиром его, Матюшенко.
С шептунами «тройка» столкнулась в первый же день пребывания на броненосце.
Вечером, после церемонии спуска флага, команда была созвана на общее собрание в батарейной палубе.
До сих пор каждый из нас выступал перед отдельными группами матросов. То были стихийные собрания. Люди тут могли слушать, возражать, одобрять или не одобрять, но не решать. Другое дело общее собрание — верховный орган власти на корабле.
В частности, в этот вечер общее собрание должно было обсудить предложение ввести Афанасия, Кирилла и меня в состав судовой комиссии «Потёмкина».
Мы должны были выступить после чисто делового доклада Алексеева.
Но не успел председательствующий, унтер-офицер Дымченко, произнести: «Вот, ребята, хорошие люди хотят нам слово доброе сказать», как шептуны бросились в решительную и отчаянную атаку.
В задних рядах кто-то крикнул: «Долой «вольных!» Это был сигнал. Его подхватило несколько голосов в противоположном конце помещения. Шептуны были расставлены умело. Хор их голосов нарастал слаженно. Он увлекал за собой колеблющихся. Выкрики усиливались. Голоса ударялись о стальные стены и потолок батарейной палубы, отражались, неслись отовсюду. Помещение было слабо освещено. Создавалось впечатление, что вся команда против нас. Если «организованным» не удастся отбить эту атаку, нам придётся покинуть корабль.
