Дымченко растерянно смотрел на Алексеева. Его взгляд молил о помощи. Алексеев молчал. На губах показалась радостная усмешка. Спохватившись, Алексеев отвернулся. Очевидно, Дымченко успел перехватить его улыбку. Как ветром сдуло с Дымченко обычное выражение добродушия. Он стал похож на заправского унтер-офицера. Начальственно загремел его голос:
— Смирно!..
Окрик подействовал. Шептуны боялись начальства. Повиновение было их второй натурой. Враждебный хор стихал, как ворчание отброшенной от берега волны И вдруг совсем умолк.
В наступившую тишину стремительно ворвался голос товарища Афанасия. Ему было трудно говорить перед такой большой аудиторией. Но минута была решающая: на карту была поставлена, быть может, судьба восстания. С партией или без неё? Кондуктора отлично понимали это, поэтому и была такой бешеной их атака. Афанасий был революционером и большевиком. Такие люди умеют, когда надо, преодолевать все, даже природные недостатки.
— Матросы! Вы не смеете не выслушать нас: мы говорим не от своего имени, а от имени всего русского рабочего народа. Вы сыновья этого народа и должны выслушать его слово, обращённое к вам. Если не согласитесь с нами, мы уйдём. Но выслушать нас вы должны. Мы требуем! Именем народа!
И матросы услышали этот призыв.
Три часа длилось собрание. На наших глазах росли люди. В батарейной палубе, металлическом помещении, где с трудом умещались семьсот человек, было жарко, как может быть жарко в июне на знойном Юге. Сидячих мест, конечно, не было. Те, кто был поближе, уселись на полу. Большинству матросов приходилось слушать стоя. Когда мы высказались, раздались крики: «Просим другого «вольного», «Пусть «вольные» говорят». Они жадно слушали.
Команда единогласно избрала нашу «тройку» в комиссию. Даже кондукторы голосовали за нас. Не по доброй воле, разумеется, а из страха перед командой. Так сказать, под давлением масс.
Собрание кончилось. Стояла тёмная южная ночь; лучи прожектора шарили по морю.
Афанасия и меня окружила группа матросов социал-демократов. Все были возбуждены и веселы.
— Наша берёт, — сказал матрос Звенигородский. — Золотые у нас ребята!.. Вы им только всё расскажите, вы им только дорогу укажите, а уж они начнут палить так, что самому царю жарко станет!
Как бы подтверждая его слова, выступивший из темноты Матюшенко произнёс:
— Хорошо с командой дело поворачивается... завтра, пожалуй, и пушкам слово предоставим.
— Афанась! — радостно воскликнул Кулик и бросился было обнимать Матюшенко.
— Что за телячьи нежности, — пробурчал Матюшенко и, оттолкнув Кулика, ушёл куда-то в ночь.
— Эх ты!., степной лирик!.. К такому дичку с объятиями полез, — ласково утешал Денисенко Кулика.
Но тот и не думал огорчаться.
— Всё равно... я его и таким люблю... На одном месте не стоит человек — вот за что люблю его. Давеча сам слышал, как он сказал на прощание отъезжавшим делегатам: «Нам нечего глядеть на берег, мы должны глядеть туда, в море». И вот он уже другое думает.
Стали подходить к нам и незнакомые матросы. Пожимали нам руки, разговаривали, как с добрыми старыми знакомыми.
«Звенигородский прав: с такими людьми можно горы перевернуть», — подумал я.
И, точно угадывая мои мысли, Афанасий шепнул мне:
— Да, это перелом... Но предстоит ещё немало работы. Нужна агитация, систематическая, непрерывная, неустанная. Ведь эти негодяи, которые кричали «долой «вольных», сегодня же ночью возобновят своё подлое дело. И пока нам не удастся убедить команду выбросить их за борт, они не успокоятся. Эх, кабы людей побольше... ну хотя бы ещё пяток нас тут было!..
Было около полуночи. В адмиральской заседала комиссия.
— Пожар в порту!.. Порт горит!
Мы бросились на шканцы.
Гигантские огненные языки поднимались над портом. Огромное зарево освещало бухту. Густая завеса дыма и огня закрыла набережные и всю громадную территорию одесского порта.
Горели склады, доки и груды наваленных всюду товаров. Кое-где пожар перебрасывался на стоявшие на причале корабли.
Парусники и мелкие каботажные суда спешно покидали гавань.
Неожиданно за огненной завесой заработали ружья и пулемёты.
Мы пробовали выслать на разведку шлюпки, но пламя было так велико, что шлюпки не могли подойти близко к набережным.
В порту же в этот день происходило следующее.
Ораторы, сменяя друг друга, звали народ на решительный бой с царизмом.
Рабочие проявляли в этот день, как и всегда впрочем, величайшую организованность.
Провокаторы, подосланные полицией, делали неоднократные попытки начать грабёж. Но рабочие энергично боролись за порядок: поставили пикеты у спиртных складов, зорко следили за провокаторами. В одном месте какой-то хулиган стал кричать: «Бей жидов!» Его тут же убили. Остальные притихли.
В четыре часа дня приехали на берег представители организаций, ездившие на броненосец. Поднявшись на трибуну, Томич объявил, что матросы не сойдут на берег, и просил рабочих мирно разойтись по домам и ничего не предпринимать до наступательных действий «Потёмкина». Рабочие стали с пением «Варшавянки» уходить из порта.
