Целая рота для трёх арестованных! Это было смешно. Офицер, командовавший ротой, был, видимо, и сам смущён. Он долго расставлял солдат, стыдливо посматривая по сторонам.
Мы шли по пустынным улицам. Окна домов были плотно закрыты, но весть о нашем аресте уже разнеслась по рабочим кварталам. Откуда-то навстречу нам бежали люди. Скоро рабочая и учащаяся молодёжь окружила наш отряд. Нам кричали слова сочувствия. Какая-то девушка, пригнув голову, стремительно бросилась сквозь строй солдат. Она успела добежать до Кошубы и передала ему букетик цветов. Солдат замахнулся на неё прикладом, но девушка, ускользнув, выскочила из строя.
Кошуба долго потом сохранял эти цветы.
На гауптвахте нас встретили ещё шесть потёмкинских матросов — Заулошнев, Горбач, Болдин, Молнев, Мартьянов, Тихонов. Их арестовали в трюме угольщика. Никто из них не был ранен.
Не успели мы обменяться приветствиями, как в караульную ввели матроса, по фамилии Кабарда. Это был тот самый матрос, который накануне удрал с «Потёмкина». Увидев меня, он воскликнул: «Да ведь это наш Студент!»
Предателя, конечно, немедленно увели из боязни, чтобы мы не расправились с ним. Это, впрочем, не спасло его от мести заключённых. Через десять дней, в феодосийской пересыльной тюрьме, мы через окно увидели Кабарду на тюремном дворе. Все тотчас же стали кричать во всю глотку: «Предатель!.. Кабарда!.. Долой предателя!»
Кабарду увели. Но цель была достигнута. Население тюрьмы было извещено.
В тот же вечер его увезли в больницу. Тюрьма в то время жестоко наказывала предателей.
На гауптвахте нас посадили в тёмные, сырые одиночки, окна которых были плотно закрыты тяжёлыми ставнями; свет и воздух проникали только через маленькие отверстия в дверях, выходивших в грязный коридор.
Однажды к дверям моей камеры подошёл какой-то солдат. Назвавшись барабанщиком Мочидлобером, он стал говорить о том, как тяжело ему думать о недавнем расстреле матросов солдатами.
— Я не могу молчать, я должен протестовать! — заключил он свою возбуждённую, нервную речь и тут же предложил мне помощь для побега.
Обстоятельства были довольно благоприятные: окно моей камеры выходило на улицу, где не было солдатского поста. Оно было невысоко; подошедший с улицы человек мог легко распилить решётку и освободить меня. Таким же образом можно было устроить побег и Кошубе. Мочидлобер взялся исполнить всё в эту же ночь.
Через несколько часов он стрелял в Герцыка.
Герцык, делая смотр солдатам, стал хвалить их за молодецкую стрельбу по матросам. И его полная цинизма речь прорвала накипевшее за эти дни в душе Мочидлобера чувство обиды и злобы к палачу: он выхватил винтовку из рук стоявшего вблизи солдата и дал два выстрела по Герцыку.
Плохой стрелок (барабанщиков не обучали стрельбе), Мочидлобер первый раз промахнулся, а вторым выстрелом убил солдата. В отчаянии он бросился на Герцыка, думая заколоть его штыком. Но его схватили, прежде чем он успел добежать до командира.
Через месяц он был казнён.
Через десять дней после ареста нас перевели в пересыльную тюрьму.
Ещё утром этого дня кто-то сообщил Кошубе, что ночью нас увезут в Севастополь, а днём к нам приходил штабной писарь и снимал с нас подробный допрос о наших именах, чинах и т. п. Во двор ввели несколько рот солдат.
В десять часов вечера послышалось бряцание шпор, раздались слова команды. В два часа ночи открыли двери моей камеры. Дежурный унтер-офицер произнёс обычное: «Собирайтесь».
Я быстро натянул сапоги, накинул солдатскую шинель и под конвоем нескольких солдат, ожидавших меня у дверей, вышел в караульное помещение.
Тусклая лампа слабо освещала собравшуюся массу людей. В центре помещения находились все арестованные в Феодосии матросы, переодетые в солдатское платье; кругом стояли солдаты с винтовками. Унтер-офицер торопливо бегал и шепотом давал солдатам какие-то инструкции.
Взглянув в окно, я увидел, что на улице и во дворе также стоят солдаты.
Вошёл офицер. Началась перекличка, раздалась команда, и мы тронулись в путь. Кошуба и я шли рядом.
Это шествие среди ночи удручающе подействовало на нас. Почему-то казалось, что нас ведут на казнь.
Мы были окружены лесом штыков. В ночной тишине зловеще звучал ритмичный топот длинной, вытянувшейся солдатской колонны. Шли по глухим улицам, приближаясь к окраине города, и наконец вышли в поле. По странному стечению обстоятельств где-то раздался ружейный залп.
Внезапно из темноты выросла тюрьма. Медленно растворились тяжёлые ворота, и тёмный двор поглотил нас. Снова перекличка и обыск, после чего всех нас поместили в пересыльное помещение. Здесь я впервые получил возможность поговорить с арестованными матросами.
В пересыльной тюрьме нас держали сутки, но за это короткое время представилась возможность побега.
Окна пересыльного помещения выходили в пустынный двор, служивший для прогулок. В нём не было специальной стражи, но изредка его обходили часовые, дежурившие в других дворах тюрьмы.
