Екатерина Александровна вздохнула с облегчением. Ей очень нравился Коля Маркин. Да, Фёдор Фёдорович, выпускник Политехнического, был куда более образованным — но что с того? Любезный и корректный, для Екатерины Александровны он оставался чужим. А Коля был свой: душевный, простой и добрый, как русский народ. В номере «Лоскутной», где поселились Рейснеры, когда переехали в Москву, Фёдор Фёдорович обычно сидел в гостиной с Михаилом Андреевичем и говорил о политике, а Коля приходил к Екатерине Александровне на кухню: помогал чистить картошку и мыть посуду, колол дрова для плиты и смешно называл хозяйку «мамашенькой».
Вдали на реке, отваливая к берегу, дымила и горела канлодка номер один — бывший буксир «Царицын»; неведомый Екатерине Александровне товарищ Грицай пытался довести судно до мелководья. Вторая баржа тоже исчезла. Бронепароход белых разворачивался — он выполнил свою миссию.
Екатерина Александровна жалобно посмотрела на Раскольникова:
— Вы же понимаете, Фёдор Фёдорович, как Ларочке тяжело на войне, хоть она просто отчаянный храбрец! Я прошу вас, чтобы Коля всегда был рядом с ней. Я знаю, он надёжный друг, он позаботится о Ларочке!
Ляля покровительственно усмехнулась. Мама наивна: разве кто-то может уберечь её, Лялю, от вражеской пули? Раскольников остался невозмутим.
От рубки спешил капитан Мудров, в руках у него был кожаный реглан.
— Продует, Екатерина Александровна! Накиньте-ка на плечики!..
— Лучше ступайте в салон, Екатерина Александровна, — согласился с капитаном Раскольников. — Бой завершён, смотреть больше не на что.
— Да, мама, иди, — кивнула и Ляля.
Мудров надел на Екатерину Александровну реглан и галантно подставил руку. Вместе с капитаном Екатерина Александровна направилась к трапу.
Раскольников молчал и задумчиво поглаживал ладонью планширь.
— Мне любопытно, Лара, — негромко сказал он, — какое у твоей матушки представление о характере ваших с Маркиным взаимоотношений?
— Ты пошлый ревнивец и буржуа, Раскольников! — тотчас ответила Ляля.
Раскольников с укором вздохнул:
— Ну что ты, дорогая, я не диктую правил морали античным богиням.
Ляля вспыхнула — муж напомнил ей о словах Троцкого.
— Но домашние питомцы обязаны знать своё место.
— Говори яснее! Я не боюсь!
— Во флотилии не должно быть пересудов о жене командира. Пожалуйста, попроси матушку не упоминать Колю Маркина.
Ляля фыркнула.
— Не беспокойся о своём реноме, — свысока заверила она.
Гордо выпрямившись, она повернулась и пошла прочь с мостика — однако душу её согревало злорадное удовлетворение. Ляля поняла, в чём она сильнее командира флотилии и члена Реввоенсовета Восточного фронта.
Бронепароход «Царицын» лёг на дно уже на прибрежной отмели. Корма ушла под воду до орудийной полубашни; из наклонившейся трубы струился пар; тихо дымили узкие смотровые щели надстройки — огонь там команда сумела погасить. Закопчённые матросы товарища Грицая толпились на крыше у дефлекторов и на мостике возле рубки: ждали, когда их снимет спасатель.
Далёкий «Милютин» на излучине створа превратился в тёмную чёрточку. «Ваня», разворачиваясь, приближался к «Царицыну» очень осторожно, чтобы самому не сесть на мель. Маркин не умел управлять судном, потому возле капитана Осейчука предпочитал помалкивать. Носовое орудие «Вани» ещё бесполезно бабахало по врагу, достреливая снаряды, — не тащить же такую тяжесть обратно в трюм. Командир орудия эстонец Арво Палланго хмуро изучал «Милютина» в бинокль.
— Сенечка, можете палить как сукин сын! — веселились артиллеристы.
Алёшка, Волька Вишневский и Мамедов стояли у фальшборта.
— Не-е, военные суда из буксиров — дрянь, — авторитетно заявил Алёшка, рассматривая разбитый бронепароход, и презрительно сплюнул.
— Буксир с бронёй и пушками — всё равно что монитор, — возразил Волька.
— Да вы не видели настоящих-то мониторов!
— Я нэ видел, — согласился Мамедов.
— Папа водил меня на Путиловский завод показать монитор «Шквал». Такие для Амура строили, целую серию, забыл сколько. Звери! На каждом четыре башенные пушки, и дизеля выжимают двадцать узлов. Но мониторы тоже дрянь! Они опасны только для хунхузов, у которых батарей нету!
— Всэ суда у тэбя дрань, — сказал Мамедов. — Сам ты дрань, шельмец.
— Суда — всегда здорово. — Алёшка пропустил подначку мимо ушей. — А дрянь — если устарели. Сейчас военному кораблю на реке что нужно?
— Что? — охотно спросил Мамедов.
Ему нравилось, когда Алёшка рассуждает, как заправский корабел.
— Скорость! Корабль должен делать по шисят узлов, чтобы никто в него из пушки попасть не мог! Для такого требуются винты, а не колёса!.. Я ходил на «Прыткий», у него два винта, просил машинистов к дейдвудным трубам меня пустить, говорю — гребные валы хочу видеть, а эти гады меня прогнали!
Алёшка вспомнил былое унижение, расстроился и толкнул Вишневского:
— Волька, дай папиросу.
— Ты мне две коробки уже задолжал, — лениво ответил Волька.
— Скупердяй ты! Жила! Тебе надо на базаре окурками вразвес торговать!
Мамедов, улыбаясь, достал помятую коробку.
— Нэфтаныки нэ курят, но у мэня есть. Дэржи, Альоша.
