«Ваня» так и не сумел подобраться к «Царицыну» — с шорохом увяз носом в донных песках. Маркин с мостика закричал на «Царицын» в рупор:
— Мелко!.. Стою на машине, к вам шлюпку высылаю!
Лодка волоклась за «Ваней» на тросе. Её подтянули к борту, и за вёсла уселись два гребца — артиллерист Кулик и кочегар Попов.
Товарищ Грицай — командир «Царицына» — первым спустился к Попову и Кулику. Голова у Грицая под бескозыркой была обвязана окровавленным бинтом, но поверх бинта курчавился чуб, и держался Грицай легко и весело.
— Проверю, хлопцы, какой нам стол накрыли, — сказал он своим.
— Не выпей там всё, нам оставь! — провожали командира «царицынские».
Военморы «Вани» встречали военморов «Царицына» как старых друзей. Алёшка и Мамедов отодвинулись в сторону, а Вольке нравились подобные братания: он затесался в толпу и принялся хлопать «царицынских» по плечам.
— Туго пришлось, приятель? — задорно спросил он у Грицая.
— Туго — когда не хочет подруга, а драка нам забава, — ответил Грицай.
Он направился на мостик к Маркину.
— Здорово, Никола! — Грицай и Маркин обнялись. Они были знакомы ещё с минной школы в Кронштадте, где оба получили чины унтер-офицеров. — Подогрей-ка меня «балтийским чайком», а то у нас камбуз к бесу разнесло!
Маркин знал, что Левко Грицай — законченный кокаинист. В Петрограде многие пристрастились к снадобьям из немецкой контрабанды: поэты курили опиум, банкиры нюхали порошок, а матросы пили «балтийский чай». Но Коля Маркин, скромный парнишка изпод Пензы, по-деревенски боялся разного аптекарского зелья, да и с обычной водкой, без кокаина, старался блюсти меру.
— Дак нельзя же, — замялся он. — Раскольников запретил на марше…
— Эх, Никола!.. — Грицай толкнул Маркина в грудь кулаком. — Не для того мы революцию делали, чтобы снулый попович нам волю душил!
Фёдор Раскольников, точнее — Федя Ильин, был сыном священника.
— Ладно, — покладисто согласился Маркин. — Скажи там баландеру, что комиссар так распорядился… Много у вас убитых в экипаже?
— С десяток, что ли, не считал.
Маркин вздохнул — то ли с сочувствием, то ли с осуждением.
— Как же, Левко, ты баржи-то и пароход свой продул?
— Да хер с ними! — белозубо улыбнулся Грицай. — Ты сам флотская душа, понимаешь — по судьбе как по волнам, то вверх, то вниз. Морская планида!
Грицай, прищурившись, посмотрел куда-то вдаль — на осеннее небо с тихо выцветающей синевой, на искрящийся створ, на линию жёлтых берегов.
Грицая во флотилии все любили за лихость, за компанейский характер и за какое-то отчаянное пренебрежение к жизни. Молодым матросикам хотелось быть как Левко — чтобы дым коромыслом, и катись всё к чертям.
— Пошли в кубрик, Никола, помянем геройских товарищей!
— Дак вас во флотилию надо же доставить…
— Успеем, комиссар! — Грицай приобнял Маркина.
— Доведёшь до греха! — сдался Маркин. — Осейчук, меня не зови!
Мамедов и Алёшка стояли под мостиком у фальшборта; Алёшка курил и кашлял, а Мамедов слушал разговор Маркина с Грицаем. Никакого умысла Мамедов не имел — просто хотел знать, как устроена жизнь большевистской флотилии. Да, флотилия двигалась вверх по Каме к устью Белой, чтобы взять под контроль нобелевский нефтепромысел. Но дела у флотилии зависели не только от приказа Троцкого, но и от настроения таких вот матросов Грицаев.
«Ваня» отрабатывал машиной назад, с усилием стаскивая себя с отмели. Волны от его колёс шлёпались в борт брошенного «Царицына».
— Нэ жалко тэбе этот пароход, Альоша? — спросил Мамедов.
Алёшка возмущённо фыркнул:
— Хороший механик хоть что починит, у него погибших судов не бывает!
Мамедов неловко потрепал Алёшку по обросшему лохматому затылку.
Старинный городок Лаишев стоял в золотых осенних садах на высоком берегу с красными обрывами крутояров. Над улочками и площадями торчали пять острых шатров Никольского храма и надутый купол Софийского собора. На соборной звоннице непрерывно бил колокол; медный призыв, плывущий поверх садов и крыш, означал, что флотилия ещё здесь — она ещё принимает беженцев. А с окраины городка доносился треск винтовок и пулемётов.
Пассажирские суда армады адмирала Старка, переполненные народом до предела, уже ушли к Чистополю, но орда беженцев не иссякла. Растрёпанные толпы рыдали и гомонили на дебаркадерах; взъерошенные людские хвосты тянулись по длинным мосткам над водой до узкой прибрежной полосы, загромождённой телегами и экипажами. Адмирал распорядился, чтобы его бронепароходы хотя бы переправили оставшихся через реку — оттуда крестьянский просёлок уползал к Мелекессу и к железной дороге в Заволжье. На Лаишевском рейде раньше скапливались камские караваны с товарами для Нижегородской ярмарки, и в затоне речники отыскали дюжину брошенных барж; бронепароходы — бывшие буксиры — впрягались в привычное ярмо. По Казанскому тракту на Лаишев напирали большевики, и с рейда, поддерживая последних защитников города, по врагу била плавучая батарея «Чехословак».
