Алёшке не повезло: взрыв снаряда покорёжил решётки стланей на днище парохода, и Алёшке защемило ногу между стланью и фундаментом котла. Он бился, но не мог освободиться, не имея опоры: руки скользили по клёпаному кожуху, и до пиллерса Алёшка не дотягивался. А вода поднималась.
— Дядя Хамзат!.. — в ужасе зарыдал Алёшка.
— Сэчас, родной, сэчас! — лихорадочно заторопился Мамедов.
Он зыбко присел в холодную воду, ощупывая стлань и Алёшкину голень. Вынырнул, вдохнул и снова ушёл с головой — шарил в поисках края решётки. Вот он — край!.. Мамедов впился в него пальцами и дёрнул на себя что было сил. Алёшка взвизгнул — его ногу сдавило ещё сильнее, а потом отпустило.
Отплёвываясь, Мамедов поволок Алёшку к трапу.
На палубах «Вани» ещё суетились моряки в одних тельняшках; их было десятка два — те, кто не добыл себе ни спасательного круга, ни пояса из пробки. Военморы понимали, что в ледяной осенней реке не продержаться без чего-то плавучего: сведёт судорогой — и амба тебе. Капитан Осейчук красным пожарным топором взламывал палубный настил, выворачивая доски.
Пароходы Старка, отрабатывая колёсами назад, заняли боевую позицию кабельтовых в пяти от судна Осейчука, можно было прочитать их названия: «Милютин», «Вульф», «Труд», «Орёл» и «Киев». По «Ване» они не стреляли, «Ваня» служил приманкой для кораблей Раскольникова, в первую очередь — для морского миноносца. А миноносец «Прыткий» сидел в воде так низко, что казался хищным зверем, припавшим на все лапы для решительного броска, — но этого броска так и не совершал, бабахая издалека из четырёх орудий.
В круглой визирной рубке миноносца теснились старпом, штурвальный, капитан Георгиади, Раскольников, Ляля и вестовой матрос. Ляля была возбуждена, тёмные глаза её горели.
— Фёдор, там ведь погибают наши товарищи! — пылко говорила она. — Как флаг-секретарь флотилии я требую спасти их!..
Ляля всей душой отдалась мрачному восторгу: флотилия — под яростным огнём, пароход комиссара подбит врагами, а она, Ляля, на миноносце мчится сквозь разрывы на помощь друзьям! Сражение на Каме станет ещё одной легендой о ней, о Ляле, — страшной и прекрасной богине гражданской войны!
Раскольников спокойно размышлял. «Ваня», без сомнения, потерян. И это хорошо. Во-первых, Коля Маркин с его щенячьими чувствами к чужой жене Фёдору Фёдоровичу уже надоел. Во-вторых, гибель судна в бою означает, что флотилия преодолевала серьёзное сопротивление; чем больше сопротивление — тем больше и заслуги командира. Однако все заслуги пойдут прахом, если он, Раскольников, утопит не дармовый речной пароход, а ценный миноносец.
— Сергеев, отсемафорь на канлодку-два подобрать экипаж Маркина, — приказал Раскольников вестовому.
Ляля возмущённо фыркнула. Георгиади покровительственно улыбнулся.
А у «Вани» к тому времени иссяк последний запас плавучести. Махина парохода тяжко покачнулась, посмертно возвращая остойчивость, и медленно пошла вниз. Вода сквозь шпигаты хлынула на палубы, смывая кровь. Капитан Осейчук и десяток военморов перелезли через фальшборт и прыгнули в волны — им осталось только своими силами попытаться догрести до берега.
Ошалевший, растерянный Алёшка и не подумал дёрнуться за моряками. Мамедов проволок его к трапу на мостик и на крышу надстройки.
Наверху Алёшка шарахнулся от изуродованного тела Маркина.
— Нэ смотры! — прохрипел Мамедов, оттаскивая мальчишку за рубку.
Впрочем, и отсюда Алёшка увидел убитых пулемётчиков в барбете.
— Волька… там… — выдохнул Алёшка.
Мамедов усадил его на опору дефлектора.
Пароходы Старка упрямо продвигались вперёд, продолжая обстреливать корабли Раскольникова; полузатонувший «Ваня» их сейчас не интересовал. Белые целились по миноносцу, и канлодка-два под пролетающими над ней снарядами выуживала из реки военморов Маркина, доплывших по течению.
Израненный «Ваня» наконец безвольно ударился о дно и лёг; вода на фут не достала до крыши надстройки, и вокруг расползлось облако мути. Мамедов и Алёшка теперь были вдвоём — на мёртвом пароходе как на острове. И Хамзат Хадиевич почувствовал облегчение. Оказывается, он очень устал от красных моряков. Балтийская братва угнетала его, не позволяя быть самим собой.
— Дядя Хамзат… посмотри Вольку… — попросил Алёшка.
Мамедов неохотно шагнул к барбету и приподнял за форменку Вольку Вишневского, лежавшего лицом вниз. Волька застонал и пошевелил рукой. Мамедов удивлённо хмыкнул и с натугой потянул Вольку из груды трупов.
— Повэзло йему, что ты добрый, Альоша.
Мамедов бросил Вольку и сел рядом с Алёшкой.
— Бэлые скоро забэрут нас отсуда. — Он поскрёб щетину на толстом лице. — Прычалят провэрить и вооружэнье снять. Спасут твоэго товарыща.
— Нет, нам же к нашим надо!.. — с тревогой ответил Алёшка.
— К нашим? — хмыкнул Мамедов. — Альоша, ты глюпый малчик. Красные — нэ наши, нэ твои. И бэлые нэ твои. Твои — это я. Шухов. Губкин. Нобэли.
Алёшка смотрел на Мамедова и ничего не понимал.
— Вмэстэ далше будэм, — сообщил Мамедов как о чём-то решённом. — Я дэло додэлаю, и всё. Найдём твою сэстру, потом к хорошим лудям тэбя повэзу.
— А ты меня спросил? — слабо трепыхнулся Алёшка.
