Однажды Алёшка подскочил и начал озираться, ничего не узнавая.
— Где мы, дядя Хамзат?
— В барже, дорогой…
— В барже?.. Баржи тянуть — неправильно… Дядя Хамзат, позови папу, я должен объяснить… — Алёшка говорил и смотрел на Мамедова, но видел что-то своё, непонятное. — Баржи надо толкать! Сила парохода будет экономиться, а управляться будет лучше!.. Папа должен свои баржи на толкание перевести! Рули на корме у барж убрать и поставить там транцы из брусьев! И буксирам на носы такие же транцы надо!.. Буксиры с баржами транцами соединятся!..
— Конэшно, дорогой, — успокаивал Алёшку Мамедов.
— Шухов свои баржи из одинаковых деталей собирает, нам тоже так надо делать!.. Буксир с баржей будут двигаться как единое судно!.. Сопротивление воды вдвое упадёт!.. Нос делать ложкой, как дядя Митя Сироткин придумал… У Нобелей на Мариинке ходили баржи-двойники инженера Боярского, только нужно вместо задней баржи помещать буксир!.. Папа поймёт!.. Дядя Хамзат, если я умру, вы скажите папе — надо толкать!..
Мамедов еле уложил мальчишку, сердце его разрывалось.
В корме баржи арестанты отодрали часть внутренней обшивки и нашли щель меж досок, чтобы смотреть наружу, поэтому ни для кого не было тайной, что ижевцы перетащили баржу из Сарапула в Гольяны. И однажды караульные пинками и тычками согнали «сук» с палубы обратно в трюм.
— Красные Сарапул взяли!.. — взволнованно оповестили «суки». — Велено сарапульских вывести наверх на расстрел!..
«Суки» хорошо знали, кто в барже откуда.
Пять сотен узников могли бы перебить всех «сук», передушить их ночью, могли бы выломиться на палубу и смять любой караул — но эти люди покорно терпели, уповая на милость судьбы, и сейчас никто не посмел вступиться за обречённых, никто не зароптал, да и сами сарапульцы не сопротивлялись, а только прятались. Суетливые «суки», матерясь, рыскали в притихшей толпе, выдёргивая людей, и гнали их к широкой лестнице на палубу.
Мамедов понимал, что его с Алёшкой не тронут, и просто смотрел. Если бы случился мятеж, он ринулся бы в драку — он уже приметил пару поганцев, которых следовало убить, но первым затевать бунт Хамзат Хадиевич не хотел.
— А где придурок? — всполошился кто-то из «сук». — Где военком?..
В носу баржи, в поганом конце у параши началась какая-то возня: кого-то там поднимали и выпихивали. И потом Мамедов увидел кого.
По проходу через толпу вели страшно исхудавшего, полуголого человека с длинными седыми волосами, в которых шевелились вши. Человек, похоже, сошёл с ума: он спотыкался, что-то невнятно бормотал и размахивал руками. Мамедов немало повидал в своей жизни, но всё равно был поражён. В седом старике он еле узнал молоденького сарапульского военкома Седельникова. Неужели это был Ваня — старательный и чуть стеснительный паренёк, что летом остановил «Русло» на пути в Пермь и отправил Мамедова с Горецким в Казань?.. «Баржа смерти» убила его ещё до расстрела. Люк над лестницей открылся, обречённые поднялись наверх, и люк снова закрылся. Толпа в тёмной барже, замерев, прислушивалась. Шаги и скрип палубных досок, невнятные озлобленные голоса, шаги, скрип и снова голоса. Потом захлопали нестройные винтовочные выстрелы. А потом за стенкой борта тяжко забултыхала вода: охранники сбрасывали в реку тела казнённых.
Три понтона с десантным отрядом матроса Бубнова «Лёвшино» привёл в село Бабка. По данным разведки, «чебаки» занимали деревню Забегаевку в пяти верстах от села. Утром балтийцы ушли в Забегаевку пешком, а вечером вернулись на подводах с каким-то скарбом. Ночевать они расположились в доме неподалёку от пристани. Яшка Перчаткин отнёс морякам ужин и сидел в камбузе у Стешки и Кати, ожидая, когда можно будет забрать у балтийцев котлы: Стешка не хотела соваться к пьяной братве сама и Кате не разрешила.
— Тебя, двоежёнца, я своими руками удавила бы, — честно сказала Стешка.
— Да я же от любви двоежённый-то, Степанидушка! — отвечал Перчаткин. — У меня обе жены в заботе живут — и в Чистополе, и в Сызрани! Какой грошик у людей вымолю — всё им несу! У меня детки там подрастают, исть хотят!
— Вымаливаешь? — фыркнула Катя. — Ты же пароходный шулер, Яша!
— Ну да что с того? Я шулер-то самый дрянной! Другие-то шулера целыми ватагами с парохода на пароход шастают, а я весь один — как пёрышко на злых ветрах! Другие-то христопродавцы дикие тыщи у купцов и генералов гребут, а я где рублик ущипну, где полтинушку: меньше бить будут, коли попадёшься! Люди-то сами все в страстях, мне офицер один кричал: «Играй со мной, или стрельну в тебя из оружия насмерть!» Я душой горюю горько, а карточки в руках так и летают! С меня же убыток народу — как с птенчика малого! А дома детки сидят. «Папочка родненький, — плачут, — купи нам свистульку вятскую!»
Яшка смахнул слезу, растроганный нарисованной картиной.
— Ты сам свистишь — не переслушать! — покачала головой Стешка.
Катя смеялась. Перчаткин казался ей бесконечно милым — да и все люди на «Лёвшине» сейчас казались Кате хорошими, славными и добрыми.
