— Он мой, — просто пояснил Иван Диодорыч. — Я твоих не трогаю, ты моих не трогай. Что он у вас выиграл — ваше, не его, а с ним команда должна решать.
Бубнов обшарил Ивана Диодорыча подозрительным взглядом, но не обнаружил ничего обидного. Капитан порядок наводит, и не более того.
— Дьяченко, где этот хлюст козырей? — крикнул Бубнов кому-то из своих. — Веди на палубу!.. — Бубнов поправил фуражку на голове Ивана Диодорыча. — Принимай его, Ванюха! Балтика добра не забывает! Я тебе что хошь выложу!
Из дальней кладовки матрос вытолкал в комнату Яшку Перчаткина со связанными сзади руками; повернув Яшку, он с трудом распустил узел. Яшка смотрел на Нерехтина несчастным собачьим взглядом. Физиономия его была разбитая и распухшая, глаза заплыли от синяков.
— Погоди! — спохватился Бубнов и, ковыряясь пальцами, отстегнул со своего запястья часы на широком матерчатом ремешке. — Он вот с этим в игру влез, иначе не взяли бы! Возвращаю!
Иван Диодорыч узнал часы — подарок штабс-капитана Аплока.
Яшка с Нерехтиным вышли на крыльцо, и с его высоты Иван Диодорыч вдруг различил мужиков из своей команды, почти незаметных в темноте: они стояли под окнами — высматривали, что происходит в доме. Серёга Зеров, пузатый Павлуха Челубеев, матросик Егорка Минеев, штурвальный Дудкин, боцман Панфёров, маслёнщик Митька Ошмарин… На телегу перед крыльцом Сенька Рябухин водружал пулемёт Льюиса с рубчатой трубой ствольного кожуха. За забором прятались Федя Панафидин и Катя.
— Прочь отсюда! — сдавленным голосом шуганул Иван Диодорыч, чтобы балтийцы не заметили речников, готовых к нападению.
Иван Диодорыч был поражён: команда явилась за ним!.. Он не велел, а команда явилась по собственному почину!.. Иван Диодорыч внезапно ощутил непомерную тяжесть своей души. Душа пробуждалась, будто остановленная машина начинала медленно работать: дрогнули поршни, качнулись шатуны, туго провернулись шестерни. Он, капитан Нерехтин, думал, что мёртв, потому что никому не нужен, — но ведь всё устроено иначе!.. Это не он должен быть нужен кому-то. Это ему кто-то должен быть нужен. Тогда, значит, он и жив. И эти люди с его парохода ему нужны, пускай они и не самые храбрые, не самые добрые, не самые умные. Какая разница, какие они? Они ему нужны!
Иван Диодорович шагал к берегу по хрустящей от инея грязи, и рядом виновато семенил Яшка Перчаткин.
— А ты хорош гусь, — наконец сказал ему Иван Диодорыч.
Яшка тотчас захлюпал носом.
— Я ведь не крал ничего!.. Часики вы сами выбросили… А матросы не своё спускали!.. Чего добру пропадать!.. У меня богатства-то — долги да грехи!
Иван Диодорыч от всего сердца врезал Яшке по шее — так, что Яшка, спотыкаясь, быстро побежал вперёд.
На борту у сходни Ивана Диодорыча встретила Катя. Встав на цыпочки, она обняла капитана — Иван Диодорыч еле успел поймать фуражку.
— Прости меня! — прошептала Катя. — Я тебя очень-очень люблю!
Иван Диодорыч погладил её по голове:
— Всё правильно ты сделала, дочка.
…Иван Диодорыч долго не мог уснуть. Пароход затих, а он всё ворочался с бока на бок. В дверь поскреблись, потом в каюту шмыгнул Яшка Перчаткин.
— Возьмите вот, господин капитан! Не надобно мне! Я душа мирная!
Яшка положил на столик тупорылый револьвер «бульдог».
— Это что ещё такое?! — гневно приподнялся Иван Диодорыч.
— У моряков спёр… Думал, будут расстреливать, так я сам пулять стану…
— Неделю!.. — задыхаясь, прохрипел Иван Диодорыч, — неделю чтоб я тебя даже нюхом не чуял!..
Большой мир сотрясали перемены: менялась военная удача, менялась власть в городах, менялась погода, день сменялся ночью, и тьма — светом, а на этой барже перемена была только одна — смерть. Теперь охрана устраивала расстрелы каждый вечер. Возможно, караульным было скучно, а возможно, они хотели сломать пленников ожиданием казни. Каждый вечер начальник охраны выкрикивал в люк две-три фамилии из списка, и «суки» бросались на охоту. Потом в трюме арестанты слушали выстрелы и всплески воды.
«Суки» ощутили силу, ведь от них зависело, жить человеку или умереть. Вместо того, кого назначила охрана, они могли вытащить потерявшего волю или больного, а могли просто подсунуть другого, и напрасно тот кричал: «Это не я!..» Охране было всё равно. И «сук» в трюме узники старались ублажить.
Кормили на барже всё хуже и хуже, и наконец в пайке остался один лишь хлеб. Его сбрасывали в мешке, и арестанты сами делили караваи. Крепкой ниткой под присмотром сотни глаз хлеб бережно резали на равные кусочки, каждому доставался ломоть в четверть фунта. Впрочем, не каждому. «Суки» требовали себе дань от тех, кто их боялся: корку, которую можно сосать целый час, или сразу весь кусок. Обделённые смирялись.
Мамедова «суки» не трогали. Исподличавшиеся люди, они приблизились к животным — и как животные тонко чуяли угрозу в этом бородатом азиате с угрюмым взглядом. Но инженера Турберна хозяева трюма раскусили быстро, и однажды, когда Мамедова не было рядом, в очереди к хлеборезу вспыхнула драка: «суки» накинулись на пожилого шведа, чтобы отнять его хлеб.
