В Свияжске собрался большой отряд судов Волжской флотилии: четыре буксира-канонерки — в том числе и флагманский «Ваня», десантный пароход, пулемётный катер «Олень» и плавбатарея. Вдали в створе Волги желтела узкая полоса начинающегося рассвета, и бледно рябил Кабачищенский перекат. За пристанью на взгорье, где находилась станция, глухо громыхали пушки: там бойцы спецпоезда Троцкого сшиблись с отрядом белогвардейцев. На склоне берега заполошно суетились тени бежавших вояк Петроградского полка.
Огороженные бронированными бортами площадки на крышах и кожухах судовых надстроек моряки по привычке называли мостиками. Мамедов вышел на мостик «Вани», когда пароход, подрабатывая машиной, занимал позицию на рейде. Прочие суда ещё не успели отчалить: на них звенели рынды; на палубах и трапах мелькали краснофлотцы; вахтенные, вытянув сходни, возились у кнехтов; пулемётчики короткими очередями предостерегающе вспарывали сонный приплёсок, не подпуская дезертиров к реке.
На мостике «Вани» стояли два «максима» на растопыренных треногах и прожектор с затвором: флотилия была укомплектована моряками, которые знали оптическую азбуку. Прожектор смотрел на плавбатарею; сигнальщик быстро щёлкал затвором, вспышками света передавая команды Маркина.
— Пиши: огонь всеми стволами по разъезду Ширданы! — говорил Маркин.
Ляля оглядывала берег в бинокль.
— Что страслос, лубэзные? — спросил Мамедов.
На «Ване» он остался по разрешению Троцкого, поэтому с ним считались, но сейчас Маркину было не до Мамедова.
На плавбатарее одно за другим загрохотали орудия.
— Ч-чёрт!.. — воскликнула Ляля, не опуская бинокля.
За дебаркадером образовалась мёртвая зона, укрытая от пулемётов, и дезертиры, сообразив, ринулись на дебаркадер, а с него — на пришвартованную канонерку «Кабестан». Ляля видела, как на борту парохода дезертиры дерутся с матросами, потом серая и дикая толпа солдат поглотила чёрных военморов.
— Николь, петроградцы захватили канлодку-два!
— С-суки… — прошипел Маркин.
— Приказывай бить из пулемётов по «Кабестану»!
Ляля была в таком возбуждении, когда можно отрубить себе руку. Она упивалась этим чувством: не жалко себя — не жалко никого! Её страсть должна вызывать восхищение! Это и есть настоящая жизнь и полнокровная свобода!
— Да как же так?.. — растерялся Маркин. — Там же наши!..
— Бей! — властно крикнула Ляля, прижимая к глазам бинокль.
Пулемётчики ждали команды комиссара.
— Что рты разинули? — повернулся к ним Маркин. — Жарь по канлодке!
Застучали пулемёты «Вани». В предрассветной хмари тёмные надстройки «Кабестана» покрылись бегучими сполохами — пули высекали искры из брони. По воде долетели вопли раненых, но затем с палубы «Кабестана» захлопали винтовки, и с мостика протрещала очередь: петроградцы огрызались. Их пули звонко зацокали в стену рубки, откуда-то раздался вскрик. Маркин присел под защиту фальш борта, а Ляля с биноклем продолжала стоять в полный рост.
Отодвигаясь за спины пулемётчиков, Мамедов поймал себя на мысли, что ему хочется наблюдать за Лялей — изящной и смертоносной, как змея.
— А ты бэспощадна, красавица, — негромко сказал он.
Ляля тотчас полоснула по нему быстрым взглядом.
— Кто вы такой? — свирепо спросила она. — Убирайтесь прочь!
Пулемётные трассы стегали по «Кабестану», будто плети по лошади. А петроградцы, похоже, просто не умели воевать: их пулемёт спотыкался через такт, винтовки бабахали без всякого порядка. Осыпанный огнями «Кабестан» вызвал у Мамедова странное тягостное чувство. Мамедов уже испытывал нечто подобное — когда лежал с «льюисом» перед промыслами в Сураханах, и по дороге меж выгоревших холмов на него пёрла орущая толпа с ружьями, мотыгами и палками. Но та толпа состояла из погромщиков, которые рвались поджечь нефтяные вышки, а толпа на «Кабестане» просто спасалась.
— Алёшка, подавай! — услышал Мамедов.
За рубкой на крыше надстройки находился ещё один пулемёт, которым командовал Волька Вишневский. Боец-заряжающий лежал в крови под трубой дефлектора, и Вольке помогал Алёшка Якутов. Его место, разумеется, было в машинном отделении, но Алёшка там не усидел: услышав стрельбу, он удрал наверх. Волька умело ворочал тяжёлый «максим» на вертлюге и палил по «Кабестану», прицеливаясь сквозь прорез в щитке; Алёшка же, нахлобучив обронённую Волькой бескозырку, расправлял для подачи пулемётную ленту: его завораживало, как «максим» чётко глотает патроны и выплёвывает гильзы. Да и сам бой увлекал, как испытание храбрости.
Мамедов это понял — но в душе вскипело бешенство, точно его обманули. Пригибаясь, он прошёл к пулемётному гнезду, цапнул мальчишку за шкирку, будто щенка, и отшвырнул к трапу, ведущему вниз с надстройки.
— Сыди гдэ положено! — прорычал он.
— Вы чего?! — возмущённо завопил Алёшка. — Не имеете права!
— Ну-ка не мешай, дядя! — через плечо с угрозой бросил Волька.
Но с мостика в это время донеслась команда Маркина:
— Отбой, расчёты! Отбой!
