Клуб барона Вебера назывался «Эдельвейс», но к цветам это не имело никакого отношения. На самом деле название служило шутливой аббревиатурой одному непристойному четверостишию, чем ужасно забавляло Людвига. Естественно, женщины сюда не допускались. Клуб был мужской, закрытый, и такой «закрытый», что о его существовании власти даже не подозревали. Разумеется, кроме узкого круга посвященных в членство. На правах владельца, барон единолично решал, перед кем, когда и за какие деньги распахнутся двери «Эдельвейса». Но в клубе собирались не для того, чтобы в респектабельной обстановке поужинать на серебре, почитать газету или в приятной компании выкурить сигару, обсуждая последние новости. Барон умел развлекать гостей, и здесь собирались, чтобы накормить досыта проголодавшихся демонов души. Отдохнуть, что называется, по-настоящему. Вот и на этот вечер что-то намечалось. В гостиной было довольно многолюдно.
В ожидании обещанного «десерта», повесив на спинки стульев черные офицерские мундиры, пятеро без особого азарта играли в покер. Еще двое (товарищи барона по дивизии «Мертвая голова») негромко спорили у карты военных действий, передвигая туда-сюда разноцветные флажки. Состязаясь скорее в остроумии, чем в игре, Людвиг с племянником гоняли шары по зеленому сукну бильярда. И никто не мешал Оуэну в одиночестве сидеть в глубокой нише окна, поставив ногу на широкий подоконник. Его отсутствующий вид не предполагал общения. Доносившиеся из уличных репродукторов военные марши и хвалебные панегирики фюреру не успели пока набить берлинцам оскомину, но вечерами обыватели уже стремились поскорей укрыться в своих домах. По скупо освещенным, пустынным тротуарам мело снежной поземкой. Усмехнувшись, Оуэн полез в карман галифе за портсигаром. Машинально закурил, и мысли привычно вернулись к брату. Кажется, в последнее время он только и делал, что думал о нем. В памяти всплыл занесенный снегом, превратившийся в нечто бесформенное Посейдон…
Он терпеть не мог, когда кто-нибудь вторгался в его личное пространство, особенно без его на то согласия, - для многих это стало последним, что они сделали в своей жизни. А вот Марку почему-то позволял, и тот без зазрения совести пользовался своими привилегиями. То подойдет и со словами «ты много куришь, зубы почернеют» отберет сигарету, то, заглянув в библиотеку всего на минуточку, втиснется своей тощей задницей к нему в кресло. Мешая читать, с умным видом будет переворачивать страницы в книге, коверкать латынь и глупо хихикать, ничего не понимая в прочитанном. Отложив книгу в сторону с мыслями «ты же не возражал против щеночка… глупенького, не подающегося дрессировке… вот и радуйся…», он за шиворот выставлял не в меру расшалившегося брата вон из библиотеки.
Но уже через некоторое время, не спросив и не получив разрешения (считая, что фразы «можно к тебе?» вполне достаточно), Марк вламывался к нему в кабинет с жалобами на дворецкого. Не обращая внимания на то, что он занят разговором по телефону, с порога начинал громко возмущаться: «Когда Оли уберет этих больных животных из камина и ту жуткую картину? Я сто раз говорил ему, что они гадость, гадость и гадость!»
В легком сомнении, на самом ли деле брат такой ребенок или так своеобразно выглядит его месть «за все», выслушав длинную тираду по переустройству особняка, со словами «иди, поиграй с рыцарями, они тебя заждались», выдворял новоявленного дизайнера интерьеров обратно за дверь. Марк уходил. Дуться. Но потом возвращался. С виноватым видом и обещанием сидеть тихо.
Склоняясь к тому, что все же стоит прислушаться к разумному совету дворецкого, а Оли советовал: «Купите малышу железную дорогу», разрешал брату остаться. Устроившись рядышком на диване, тот открывал какой-нибудь журнал, но хватало его ненадолго. Очень скоро заскучав, Марк начинал теребить его за рукав, умильно заглядывать в лицо и просить рассказать про Заклятие Преображения. Слушал, тараща свои круглые глаза (к цвету которых Оуэн так и не привык), восхищенно ахал, то и дело встревая с вопросами: «А что же Имару? Врезал бы ему в челюсть! Я бы врезал!»
- Ты безнадежен, - он в ответ ерошил его растрепанные кудри. Уже убедившись, что память о Священном Звере у брата запечатана намертво и свое прошлое воспринимается Марком как увлекательное приключение из какой-нибудь «Тысячи и одной ночи».
Это вызывало досаду - сначала. Но в какой-то момент краеугольный камень их взаимоотношений - Заклятие Преображения - вдруг утратило для него всю свою привлекательность. Он уже не знал, так ли сильно хочет исполнения, именно сейчас, предначертанного им обоим судьбой. Сила Имару. Потерянное Царство. Любовно взлелеянная месть. Триумфальная прогулка по родным пенатам с мечом возмездия в руке. И, разумеется, самое лакомое напоследок - голова Сэйрю, насаженная на кол. Рогатая, с мертвыми глазами - ну, чем не военный штандарт?! Но со всем этим, как оказалось, можно и повременить.
