- Или за изрядную дурость, которая настроила бы против тебя всю местную знать, — пересилив себя, заметила я негромко и тут же сжала его в объятиях, не позволив отстраниться. — Нет, Джейден, я правда хочу. Но не будет ли благоразумнее не предпринимать столь решительных действий, пока тебе нужна поддержка власть имущих?
- В пекло благоразумие! — раздражённо пробурчал Джейден — и благополучно туда его и отправил, впившись поцелуем мне в шею.
До библиотеки я добралась только после ужина, прошедшего, справедливости ради, весьма быстро и скомканно: леди Сибилла все еще не могла смириться с тем, что ее супруг встал на сторону неожиданно взбунтовавшегося племянника, а какая-то выскочка из прислуги вдруг взяла и села за один стол с титулованной семьей. Однако аристократическое воспитание не позволяло ей показывать, что между леди и ее мужем возникли разногласия, а потому все недовольство баронетессы выливалось в крайне скупом участии в застольной беседе. Справедливости ради, воспитательная мера наверняка возымела бы больше действия, если бы лорд Кроуфорд не углубился в обсуждение строительных планов.
Джейден с ужина ушел озадаченный и окрыленный в равной степени, и его тут же взял в оборот управляющий — а я тихо ускользнула на первый этаж, в святая святых Кроуфорд-холла.
Нужная мне секция обнаружилась сразу, и в ней царил легкий беспорядок: захваченный идеей скульптор был не слишком-то дотошен, когда возвращал книги на полку. Я поменяла местами несколько увесистых томов, описывающих ход колонизации Ньямаранга, и двинулась дальше, машинально скользя пальцами по слегка запыленным корешкам.
Большую часть книг писали современники моей бабушки — не иначе, под впечатлением от тропической экзотики и бирюзовых вод залива. Исторические факты перемежались откровенным вымыслом и попытками сделать рассказ несколько более приемлемым для чопорной вайтонской публики; интересующие меня подробности либо вовсе отсутствовали, либо описывались столь иносказательно и туманно, что трактовать их можно было как угодно. Книг исключительно на религиозную тематику нашлось ровно две: одну, под редакцией духовного лица вайтонской церкви, я сразу отложила в сторону, а вторую — утащила с собой к уютному креслу у пустующего камина.
Имя автора мне ни о чем не говорило, но хрупкие желтоватые страницы и год издания — за пару лет до начала колонизации — оказались достаточно весомыми аргументами, чтобы счесть найденный томик ценным источником информации. До завоевания Ньямаранга историю страны преподносили совершенно иначе, стремясь подчеркнуть различия и выставить Вайтон более цивилизованным и развитым обществом, и сейчас это только играло мне на руку.
Краткую теологическую справку я прочитала по диагонали, едва увидев иллюстрацию: по-ньямарангски худощавый мужчина с печатью мудрости (или несварения — нездоровый бело-желтый цвет лица тоже говорил в пользу этой версии) на челе восседал на троне, и за его спиной высился праотец-солнце с лазурной кожей и золотыми глазами. Его взгляд был устремлен куда-то за зрителя, а расслабленные руки лежали на спинке трона; это настолько точно напоминало статуи императора и бога в Национальном музее Ньямаранга, что подробное перечисление материалов и приемов, традиционно используемых для изображения высших чинов и божеств, в моей голове отчего-то зачитывал голос Джейдена — восторженный и немного потусторонний, как обычно, когда разговор заходил о его увлечении.
Нужный мне раздел именовался «Храмовые порядки и дикарские обряды». Иллюстратор превзошел сам себя, то ли желая подчеркнуть, насколько «обряды» были дикарскими, то ли просто тяготея к определенному жанру; во всяком случае, смуглая жрица, облаченная лишь в варварское золото и собственное высокомерие, удалась на славу.
Я поиграла с ней в гляделки, предсказуемо продула и перелистнула страницу, но тут же вернулась назад. Жрица-коломче многоопытно нацелила на меня острие ритуального кинжала, но на сей раз я удостоила пристальным вниманием не столько ее, сколько украшения.
Монисто скрывало грудь почти полностью и было тяжелым даже на вид. Я рассеянно скользнула по нему пальцем, ощущая одновременно хрупкую шероховатость старой бумаги — и неприятный холодок от ключиц и до ребер, словно сама все еще была одета в варварское золото.
Чаннаронг в Трангтао носил только браслеты и кинжал. Куда он дел монисто? И, главное, почему?
Ответов у меня не было — только смутное ощущение холодной тяжести на груди и иллюзорный перезвон золотых монеток в ушах. Пришлось все-таки вернуться к тексту.
Автора, до сих пор не стеснявшегося ввернуть нелестную характеристику или кровавую подробность, при описании жриц словно подменили. Куда-то вдруг пропала снисходительность, испарились язвительная манера изложения и стремление во всем превознести Вайтон. О «женщинах императора» автор рассказывал с опасливым восхищением, то ли впечатлившись многочасовым жертвоприношением, то ли просто со всей широтой души сопереживая иллюстратору.
