Ридарета тоже их не любила. Снова усевшись в лодке, она перестала вертеться, не желая усложнять работу гребцам. Она обменялась несколькими словами с державшим румпель Бохедом, даже многообещающе подмигнула ему, и они какое-то время шутливо перекидывались односложными словечками, непонятными матросам за веслами. Потом замолчали. Бохед не был чересчур разговорчив, да и она утратила желание общаться, хотя на мгновение у нее промелькнула мысль, не спеть ли рыжему капитану песенку… Однако она отказалась от нее, из страха перед Раладаном. Ей хотелось лишь пристать к набережной, выйти из шлюпки и встретиться с Таменатом.
Ей нравился этот великан-старик. Но вместе с тем ей казалось, что его время уже прошло, по-настоящему прошло. Достигший почтенного возраста, но все еще крепкий математик Шерни должен был давно умереть, ибо его дальнейшее пребывание среди живущих казалось попросту вредным. Она не знала, откуда у нее это убеждение. Но когда она смотрела на Тамената, у нее всегда создавалось впечатление, будто он… не подходит ко всему остальному. К ней, к людям, котам, домам, ко всему Шереру. Это впечатление нарастало постепенно, а теперь все выглядело так, будто среди блюд и бокалов, между паштетом и отварным мясом, на столе поставили старый ботинок… Явно неуместная вещь, даже хотелось сказать — из другого мира. В чем заключалось это отличие старого посланника? Замечал ли это отличие кто-то еще? Она забыла спросить Раладана.
Коротко попрощавшись с Бохедом, она показала ему, как попасть в переулок таверн, где возле стен разлеглись на скамьях громбелардские красотки. Только один матрос должен был постоянно сидеть в лодке, чтобы в случае чего быстро собрать остальных.
Они расстались.
Задумавшись, она почти не замечала толп, которые так ее утомили, когда она в первый раз оказалась в Лонде. Не замечала она и удивленных, порой открыто провоцирующих взглядов, оценивавших ее зачесанные на левую сторону густые волосы (падающий на лоб локон почти полностью закрывал повязку на глазу), скользящих по выпуклостям и округлостям тела. Грубая юбка гладко облегала бедра, а пояс с мечом подчеркивал узкую талию. Ее подпорченная увечьем красота тоже была проклятием, и даже большим, чем мнимое бессмертие, о котором почти никто не знал. Бессмертие и вечная молодость не бросались в глаза на улицах, но красота… Именно сейчас Ридарета осознавала то, о чем говорил Тевене Глорм и о чем размышлял Таменат: она не могла скрыться в толпе, ее всегда и везде узнавали. Она неизбежно привлекала к себе внимание.
И всегда, увы, об этом следовало помнить.
Кем бы ни был мужчина, схвативший ее сзади за покачивающиеся ягодицы, он горько пожалел о своем поступке. Хотя — успел ли вообще пожалеть? Погруженная в задумчивость, блуждая мыслями между Таменатом и Раладаном, она обернулась, и… ее единственный глаз, оттененный завязанной наискось повязкой, внезапно погас, утонув в смоляной черноте, поглотившей белок, зрачок… Ударив незнакомца, она расколола ему башку, словно треснутый глиняный черепок или скорее горшок с кровавым супом — на землю хлынула отвратительная мешанина мозга, обрывков кожи, обломков костей и крови. В толпе послышались крики и стоны, люди спотыкались и падали, разбегаясь во все стороны, в то время как другие, охваченные ужасом, стояли на месте, не в силах пошевелиться. Человеческое туловище, увенчанное бесформенными остатками головы, казалось, несколько мгновений жило самостоятельной жизнью, прежде чем рухнуть у ног одноглазой женщины, стоявшей с оскаленными зубами и занесенной для нового удара рукой, неестественно выгнутые пальцы которой походили на сломанные. Многие запомнили черную бездну на месте ее единственного глаза.
Женщина внезапно попятилась, слегка ошеломленно огляделась — и это был уже нормальный человеческий взгляд, — после чего опустила руку и, прикусив губу, быстро зашагала прочь. Все разбегались на ее пути, она же шла все быстрее, пока не побежала. Наконец она скрылась где-то среди улочек портового района, где уже не было свидетелей случившегося.
