Водочные очереди горбачевских времен были гораздо живее и суетнее, в них не было пивного олимпийского буддизма. Однажды меня попросили купить две бутылки для дачного счастья, и я долго разыскивал, где бы их взять; наконец, нашел. Войти в магазин было невозможно, желающие слиплись в огромную серную пробку. Так что в итоге многих своих, имеющих протекцию с рекомендательными письмами, стали передавать по воздуху, по головам, и все они плыли, подобные белоснежным бригантинам и корветам, с пиратским нецензурным воем. Я посмел возмутиться этой уличной айвазовщиной; ко мне прикипел огромный красный детина в белой рубашке, расстегнутой до пупа; он отчаянно захрипел мне в лицо: "да я тебя сейчас на хер из очереди выну", и стал, действительно выдергивать, уже просто так, чтобы крупно напакостить, уже не держа на меня зла. Я никогда не забуду безнадежного чувства, которое испытал в те минуты. Каким-то чудом я остался стоять; по-моему, тот недруг в некий миг забыл, чем он занимается, на самом пике выдирания репки. Он просто запамятовал, в чем состоит его действие, отвлекся и затерялся. Я стоял; от меня к прилавку продолжали плыть шумные каравеллы, еще живые; обратно их, уже полуживых, возвращалось меньше, но некоторые все-таки возвращались, обогнувши мыс Горн, навстречу мне, груженные, с полными трюмами. Они, получив пробоины и растеряв по пути обезумевших крыс, ликовали и палили из всех орудий.
Дома у меня часто разгадывают кроссворды.
Но только не я.
Кроссворды, в полном согласии с их набоковским названием ("крестословицы"), были для меня сущим крестом, на котором я маялся от безделья, изображая бдительного доктора. Я разгадал их сотни, самых разных. И больше уже, наверное, не стану.
Зато я люблю вспоминать, как их разгадывали разные люди из моего окружения.
Покойная бабушка, предпочитая кроссворды из "Огонька", завела себе специальную тетрадочку, куда записывала ответы. Огоньковские кроссворды щадили умственные способности читателя. Из номера в номер требовалось поломать голову и угадать Химический Элемент, Советского Писателя и Планету Солнечной Системы. Бабушка исправно записывала в тетрадочку планеты, мешая их с Горьким, Гладковым и Шолоховым, а я потешался, пока покойный же дед не сделал мне выговор: он спросил, не имею ли я обыкновения смеяться, скажем, над энциклопедией или толковым словарем? Я замолчал, устыдившись, и правильно сделал.
Зато мой отчим, человек передовых настроений, насмехается над кроссвордами и предлагает загадать в них сразу во всех загадку для знатоков: "кал", слово из пяти букв.
Мой друг уролог разгадывал кроссворды, как жил - беззаботно и легко, не смущаясь ошибками. Если слово не влезало, он пририсовывал клеточку, если было слишком коротким - добавлял букву.
А еще мне запомнились два киргиза (как мне показалось), которые лет двадцать тому назад ехали со мной в одной электричке. Они надолго задумались над очередной закавыкой, а потом один из них, напрягаясь кривыми и короткими ножками, кольнул меня карандашом и спросил: "Правильно я написал? Вот тут: каменная куропатка. Я написал - Статуя (он ударил на "у"), верно?"
Я очень доволен, что слез с этого словесного креста.
Между прочим, здесь не без мистики. На исходе врачебной карьеры я потерял свой крестильный крестик. Не знаю, как это вышло, но точно не с пьяных глаз. Я купил новый, и врачебная жизнь закончилась, а вместе с ней закончились и кроссворды. Биография началась с чистой страницы.
Говорят, что поднимать чужие крестики опасно. Может быть, кто-нибудь подобрал мой, купил газету с кроссвордами и пошел учиться на доктора.
Разгребая бумажные завалы, я нашел школьное сочинение моего дяди, которое он написал 3 августа 1959 года в возрасте 14 лет.
Привожу целиком с сохранением авторской орфографии и авторской пунктуации.
ЧКАЛОВ
На берегу Волги, очень крутом и высоком, стоит дом.
Кажется, все тут сработано на веки: и этот дом с причудливыми вензелями, и эти толстостенные конюшни, и сараи, и это крыльцо из почерневших плах. Даже водосточные трубы кажутся сделанными не из железа, а из чугуна. Дом этот, широкими окнами и просторным балконом сквозь ветви садика смотрит на Волгу. На балконе и в садике так тихо, что слышно, как шуршит падающая осенняя листва груш. Листья падают изобильно и зажигают землю желтоватым, ярким пламенем. Дом в эти минуты кажется запущенным, покинутым навсегда. На балкон вышел человек. Не смотря на позднюю осень, он в одной рубашке, у которой расстегнут ворот. Лицо у него суровое и обветренное. Голова сидит на плечах твердо, а шея сильная. Это - Чкалов. Он приблизился к обрыву и, чуть расставя ноги, смотрит на Волгу, на ее песчаные отмели, на далекие озера. Идя на Волгу, он сказал, что все это напоминает ему картину Левитана "Над вечным покоем", художника, которым можно гордиться. Так Чкалов продолжал свою мысль, только что высказанную друзьям, собравшимся на его даче.