Я всегда побаиваюсь ходить в гости.
Особенно к незнакомым ранее людям. Неизвестно, что придет им в голову.
Однажды, когда я по молодости увлекся православной эзотерикой, мой приятель-коллега, человек мистического склада ума и склонный к необычным экспериментам, позвал меня в гости к трем сестрам. Сестры были по крови: не медицинские, но и не чеховские. Мне следовало бы догадаться о дальнейшем, ибо все начинания моего приятеля неизменно повисали в воздухе. Так, он однажды надумал буквально отпустить хлеб по водам и посмотреть, что из этого выйдет. Взошел на Литейный мост и метнул в Неву каравай черного хлеба, который вынул из портфеля, где лежал неврологический молоточек и справочник по мозгам. Наверное, последствия были, но мне их так и не довелось вычленить из причинно-следственного клубка.
И что же сестры? Сидели в молчании - толстые, расползшиеся, жабообразные, в очках. Безмолвствовали загадочно, будто что-то знали. Потом одна вдруг сказала:
- Я хотела бы сейчас почитать Евангелие!
И почитали Евангелие. Горели свечи, чай остывал. Мой товарищ торжественно сиял, улавливая и одобряя какие-то биотоки, мне незаметные.
Потом мы ушли.
Во рту остался привкус пустоты, а в памяти - осадок от идиотского, бессмысленного визита.
Я давно заметил, что стоит услышать в разношерстной компании какое-нибудь "я хотела бы сейчас", так сразу нужно бежать, будет плохо.
Еще в студенческие годы один мой друг привел меня в некий дом, где собралось штук двадцать пыльных дам без ума и сердца, да двое еще, кроме нас, молодых людей, и все это по неясному поводу, для странного общения. На всю компанию, на двадцать пять человек, было семь бутылок сухого вина.
И вот, когда у меня уже заломило зубы и потемнело в глазах, незнакомая особа с бакенбардами и усиками, с обреченной решимостью объявила:
- Я хотела бы сейчас поиграть Шопена!
И действительно: уселась за рояль (не пианино, рояль), и стала играть, а все вокруг изображали непринужденность и демократию.
Такое получилось начало века, что хотелось раздать всем по револьверу и заставить играть в русскую рулетку.
Сбежал, конечно.
В любом общежитии веселее.
Там хоть знаешь, куда и зачем пришел.
Я в который раз убеждаюсь, что в нашем народе живет неистребимое желание чуда; потому, наверное, и теорию Дарвина он принял на ура, со всеми вытекающими из нее представлениями. Самозарождение жизни есть случайность со столь малой вероятностью, что вполне подпадает под разряд чудес.
И все волшебное таится, конечно, не в звездном скоплении, а где поближе, да погаже, чтобы рукой подать. Где безнадежнее, там и волшебство: верую, ибо нелепо. Я уже знаю, что нет на свете пруда, возле которого не томился бы одинокий рыбак, который непонятно, на что рассчитывает. Он не прячется от жены, не пьет водку; он искренне ловит. Вот и нынче: проезжая в троллейбусе мимо нашего парка я увидел такого рыбака, сторонника самозарождения рыб. Он, видимо, знаком с Аристотелем и знает, что если могут самозародиться черви, то и рыбы не хуже, а по Дарвину так даже и лучше. Пруд наш давно вычистили, выложили бетоном, провели две трубы для освежающей ирригации. Рыб там, на глубине в девяносто сантиметров, не может быть ни при каких обстоятельствах. Но рыбак верил и будет вознагражден за свою веру полумертвым рыбункулусом.
Это не более, чем путевое наблюдение; я хотел сказать совсем о другом, вне связи с Дарвином и рыболовством. Получасом позже я осмотрел новую статую Петра, что на Большом Сампсониевском проспекте.
Петр был ничего себе мужчина; с меня примерно ростом - по обманчивому закону перспективы. То есть "ничего" для человека, но для памятника маловат. Получается, что Петр стоит еще в своей Юности, а не в Итоге Славных Дел. К тому же в монументе плохо отражены хромосомные нарушения Петра, в которых того заподозрила наша кафедра биологии.
Вид со спины немного огорчил: уж больно там оттопыриваются широкие, до промежности достающие, ботфорты. Они являют пустоты, и кажется, будто Петр снимает или теряет штаны, а то и вовсе с ним сзади происходит нечто досадное для правителя. И это не очень вяжется с его петушиной грудью-колесом; вообще, мне показалось, что создатель, ваяя Петра, слишком часто звал его про себя "петя, петя".
Но в целом скульптура не противоречила моим представлениям о красоте памятников, ибо этих представлений у меня отродясь не существовало, а потому и сказать мне больше нечего.
Временно возвращаясь в город с дачи, немало потерпев от загородных антарктических холодов, я припадал к окну электрички: город встречал меня призывными, уютными огнями тюрьмы - милые, милые Кресты!...