В Мурманске у этого Жихаревича жил старинный институтский приятель, заведующий отделением в поликлинике. И он, Жихаревич, меня немедленно к нему увлек. Приятель - ну, пусть он будет Сан Санычем, скажем - обрадовался несказанно. Быстренько свернул пространство, в смысле - фронт работ, посадил нас в казенный газик и повез искать спиртные напитки: время-то стояло злое. Купили мы чего-то бутылок пять, не то Стугураш это страшное называлось, не то Флуораш.
После этого Сан Саныч привез нас в семью.
Семья сразу куда-то делась, и мы остались на кухне. Я ровным счетом ничего плохого не сделал, посидел с ними и очень быстро уснул. Меня отнесли в какую-то далекую комнату и там положили на чистое белье. Утром я проснулся и осторожно, не до конца одетый, вышел попить воды. Жихаревича не было. Глазам моим предстала ужасная сцена.
Посреди кухни стоял бесконечно виноватый глава семьи, оказавшийся безупречным семьянином, который только и мог, что кивать с надрывными словами: "Да, да". Жена стояла с каменным лицом и смотрела на меня с ненавистью. Восьмилетний малыш, точная копия мальчика с плаката, оглядывался на меня со страхом, прижимался к папиным коленям и повторял: "Папа, не пей!" "Да, - со значением вторила ему мама, - папа, не пей!"
Пятясь и кланяясь, протестующе выставляя ладони и мотая головой, я бежал.
Какая-то усталость в разных членах, и все же - дата.
Двенадцать лет назад в нашей стране случилось очередное ГКЧП.
Я думал - стыдно ли рассказывать о тех днях, или нет?
Решил, что нормально.
Давайте сначала восстановим обстановку. Человек, который все свои двадцать с небольшим лет подозревал, что нечто не так, но не имевший источников информации, вполне мог рехнуться от одного Шаламова, не считая других публикаций. Именно таким человеком я и был, мне тогда было двадцать семь лет. Поэтому не стоит удивляться тому, что я, услышав по радио разные приятные вещи, заболел острой паранойей. Машина защитного цвета, ехавшая где-то в отдалении, по своим делам, возбуждала во мне мысли о колоколе, который звонит по мне - ведь я же, как-никак, Солженицына и Булгакова перепечатывал на машинке!
Машина проезжала мимо, и я с облегчением вздыхал: еще не войска.
Ближе к вечеру обстановка накалилась.
Я, уже осатаневший от любви к советской власти, решил идти на баррикады.
Я всерьез думал, не взять ли с собой топор, но домашние отговорили меня.
В голове мешались события прошедшего дня: демонстрация, митинг, собчак, карикатурная корова-ГКЧП, ненавистные в будущем казаки (якобы), которые проскакали по Невскому верхом с развевающимися трехцветными флагами, им аплодировали, им хотели дать, их хотели напоить, но нечем было - факт, уже достаточный для революции.
Чем была прекрасна эта сомнительная революция? Я всех любил.
Я прибыл на Исаакиевскую площадь около двух часов ночи. Там уже ходил один нынешний ЖЖужер, я не буду его называть, потому что не знаю, понравится ли ему это. Он готовил коктейль Молотова из бутылки, жидкости и тряпки.
Перевернули компрессор. Я, как сущностный пролетарий, выковырял из Исаакиевской площади булыжник в качестве оружия на все времена.
Сверкали софиты, зачитывались манифесты.
ГКЧП, устрашившись отступило, и стало Щастье.
Я был юн. Юн, юн, юн, юн, юн.
Думал я, думал, и решил исправиться.
В моих записях слишком много негатива, какое-то брюзжание, просто говно.
Нельзя так.
И вот я переменился в положительную сторону.
Не так давно я расписывал наш парк, в котором, по моему мнению, все совершенно безнадежно по путинским временам. Тишь, гладь, дорожки, указатели.
И я ошибся.
Там выстроили умопомрачительный детский городок. Пошли с дочкой - она с ума там сошла.
Я сидел на скамеечке, мирно курил и радовался.
Честное слово, классный городок. Мне очень понравился.
Но: есть капля дегтя. Есть она.
Слева от меня сели мамы. Я уважаю эту категорию людей - совсем недавно моя жена такой же мамой была. Они лопались жвачкой. Пусть.
Но справа!
В нашем парке, как и во всяком порядочном парке, есть бездомные собаки.
И вот я гляжу, в обществе мам слева появляется одна собака, помоечный бобик. Спит.
Потом вторая.
Потом третья.
Я не верю своим глазам - через десять минут все общество мам оказывается окруженным бездомными псами. Они не лают, не заглядывают заискивающе в глаза, они просто спят.
А потом одна мама достает и начинает есть зубную пасту.
При попытке починить унитазный бачок в комнатке куклы Барби я потерпел позорную неудачу. У меня не складываются отношения с бачками, даже с кукольными.
В свое время мы с дядей на пару охлаждали в них бутылки. Дело житейское: гости, застолье, чуточку выпили, надо еще, а женщины не дают. Идешь в сортир, выходишь счастливый.
Но эта идея, в силу своей простоты, очень быстро дошла до понимания стражей семейного порядка. Традиция прервалась.
Впоследствии нарекания в мой адрес звучали даже тогда, когда я не прикасался к бачку.
Так, однажды водопроводчик, когда у нас что-то сломалось, строго спросил: "Зачем вы двигали бачок?"