Когда Патрик выходит, я сморкаюсь в бумажный носовой платок, пачку которых он оставил у кровати, потом поднимаюсь и начинаю сражаться с одеждой. В квартире Патрика нет зеркал — и мне приходит в голову, что ему не нравится на себя смотреть. Мне опять хочется расплакаться, но я, как могу, расчесываю волосы, в которых то тут, то там периодически попадается запекшаяся кровь. А еще мне бы хотелось, чтобы у меня была зубная щетка.
«Где же мои туфли? Боже, ведь скоро придет агент по продаже недвижимости! А у меня, наверно, полный бардак! Пожалуйста, скажите мне кто-нибудь, что посреди гостиной больше не валяется тушка индейки. Патрик спал ночью рядом со мной. Он обо мне заботился! Стоп… Ноа же съехал, но все равно явился в День благодарения, чего это вдруг? И Джереми. Я сломала жизнь Джереми». Что ж, теперь моя жизнь некоторое время будет выглядеть именно так — с мыслями, которые без предупреждения вдруг появляются в голове, и каждая из них требует безотлагательного обдумывания, расталкивая в стороны своих более расторопных товарок.
Я захожу в кухню, моргая от света флуоресцентных ламп.
— Гм-м, — говорит Патрик, — может быть, перед приходом агента тебе захочется как-то разобраться с этой залихватской повязкой на голове. Ты в ней малость на пирата смахиваешь.
Сверху доносится глухой удар.
— Ноа, наверно, — предполагаю я. — Я сказала тебе, что вчера он снимал со стен вещи Бликс прямо посреди всего этого безобразия? Могу поспорить, это он вернулся. И опять взялся за свое.
— Да, кстати, — говорит Патрик, — я хотел кое о чем поговорить с тобой вчера ночью, но сестра позвонила. Я должен тебе что-то показать. Можешь пойти со мной?
Он ведет меня к своей задней двери, открывает все засовы, и я вижу на его маленьком заднем дворике пирамиду картонных коробок. Их три, что ли. И они большие.
Я тупо смотрю на Патрика. Он улыбается:
— Вот честно, это был самый неэтичный поступок в моей жизни, но я вроде как совершенно на эту тему не парюсь.
— Но что там?
— Вещи, которые упаковал Ноа, — объясняет он. — Вещи Бликс. Они все тут.
— А как ты их достал? — У меня еще сильнее начинает болеть голова.
— У меня своя магия. — Глаза Патрика сияют.
Я никогда раньше не видела, чтобы он выглядел таким счастливым.
— Ты магией заставил коробки переместиться к тебе на террасу?
— Ну да. Подслушал при помощи магии, как Ноа спрашивал Пако, не согласится ли тот, чтобы водитель службы доставки забрал эти коробки из его магазина, раз уж Ноа лень тащить их в почтовое отделение, или откуда там еще посылки отправляют, прости господи. И Пако сказал, конечно, без проблем. А потом я…
— Не может быть!
— Очень даже может. Я заключил с Пако соглашение. Он принес коробки сюда, — а Ноа принес их к нему в среду, во второй половине дня, то есть там должен быть и дневник Бликс, и твое письмо.
— О-о, Патрик!
— Так что мы можем все там просмотреть, достать, все, что нам нужно, — ну, по мнению Бликс, конечно, — и решить, хотим ли мы, чтобы все остальное отослали по почте.
— Можно я тебя поцелую?
— Нет.
Он произносит это так поспешно, что я начинаю смеяться. Впервые с момента падения.
— Да ладно тебе. По сути, мы с тобой уже спали вместе, так что, думаю, я могу разок поцеловать тебя в щеку.
Он вроде бы раздумывает над моими словами.
— Так ты хочешь сделать это из жалости?
— Нет. Это будет нормальный закономерный поцелуй из серии «спасибо за магию», — говорю я и, подойдя ближе, становлюсь на цыпочки и целую его в щеку. — И, кстати, первый поцелуй тоже был вовсе не из жалости.
Но Патрик говорит, что он знает, что такое поцелуй из жалости; что, на самом деле, он по горло сыт жалостью в виде поцелуев, взглядов, печенья с шоколадной крошкой, а также приглашений в гости, поездок на машине, цветов, разговоров и сэндвичей.
Я бы поспорила, да только я не совсем в своем уме, к тому же пришло время подняться к себе и познакомиться с агентом по продаже недвижимости, человеком, который может все решить.
Я испытываю облегчение, когда вижу, что агент, Энни Тайрон, не из числа бруклинских хипстеров. Это пышногрудая и по-матерински уютная женщина, которая явно не ожидает, что наутро после Дня благодарения квартира будет в идеальном состоянии.
У нее, как у истинной пожилой леди, на шее висят на филигранной цепочке очки, и она ходит по дому, не делая ни единого замечания, лишь вживаясь в обстановку и озираясь по сторонам.
— Мило, очень мило, — бормочет она.
Я с радостью отмечаю, что дебош, имевший место всего несколько часов назад, не оставил в доме никаких следов; возможно, благодарить за это нужно Патрика, который все подчистил. Единственным намеком на возможные недавние безобразия служит то, что пол на кухне приобрел подозрительно красивый блеск, вероятно, из-за взаимодействия с индюшачьим жиром. На кухонном столе преспокойно стоят четыре тыквенных пирога, замотанные в пищевую пленку. Бедфорд отсутствует — Джессика забрала его к себе наверх, приходить в себя и отсыпаться после праздника живота с участием индейки. Все это следует из записки, которую я нахожу на кухонном столе.
