Затем Энни Тайрон поднимается к Джессике осмотреть ее квартиру, потом спускается к Патрику и наконец возвращается ко мне и спрашивает:
— Итак, дорогая, насколько вы намерены переделать этот дом, прежде чем выставить его на продажу?
Я объясняю про свою жизнь, про Бликс, про свеженькую травму головы, три месяца обязательного проживания, про грядущее возвращение во Флориду и уже собираюсь начать разглагольствовать о своих сомнениях насчет того, нужен ли мне этот дом вообще, когда она похлопывает меня по руке и произносит:
— Значит, вы практически ничего не собираетесь тут переделывать? Вы же к этому ведете, верно?
Да. Я не могу. Просто не могу ничего здесь менять.
— Ну, — говорит Энни, — думаю, вам все время придется бороться с рынком. К тому же сейчас не лучшее время для продаж… и так далее, и тому подобное… и тут столько всего надо сделать… и все такое прочее… и дополнительно…
— А нельзя признать дом требующим ремонта и продать его задешево? — спрашиваю я.
Мне очень симпатичен такой вариант. Мы тут все требуем ремонта, все, кто здесь живет, говорю я ей. И вроде как должны бы держаться вместе, жить в доме, который нас понимает, — но как-то не получается. Вот-вот разлетимся кто куда, как перекати-поле на ветру. Может, это моя вина.
У Энни хватает вежливости пропустить все мои новости мимо ушей.
— Я постараюсь, — говорит она в конце концов. — Тем временем вам, возможно, захочется приложить усилия к тому, чтобы тут все выглядело получше. Знаете, может, холодильник там перекрасить. Хотя бы это.
— Конечно, — говорю я. — Спасибо вам. Спасибо.
«Какая уж теперь разница», — думаю я.
После того как она удаляется, я выхожу на крыльцо. Снимаю истрепанные тибетские флажки, убираю со ступеней часть листьев. Потом спускаюсь и смотрю на дверь Патрика. Его занавески задернуты, а у лестницы перед входом все еще громоздится куча листьев.
«Ах, Патрик».
Я вспоминаю его разговор с сестрой, который невольно подслушала, — арендованный грузовик, компьютеры, которые он собирается забрать с собой, — и мне снова хочется плакать. Я буду очень скучать по нему. Как так вышло, что я смогла пережить потерю и Джереми, и Ноа, а теперь лишь только подумаю об отъезде Патрика — Патрика, который даже до меня не дотрагивается, Патрика, настолько потрепанного жизнью, что он считает, будто его можно только жалеть, Патрика, который никогда, вообще НИКОГДА не появится со мной на людях, — и это пробирает меня до глубины души?
Любовь ли это? Или Патрик прав, и это жалость, возможно смешанная с каким-то благоговением, ведь он, выходит, прямо-таки трагический супергерой, который пытался спасти любимую из огня? Патрик сказал бы, что я влюблена в его историю, а не в него самого. Не в реального человека с выжженными до неузнаваемости душой и телом.
Лола выходит на свое крыльцо и равнодушно машет мне. Совсем не так, как раньше.
— Это агентша была? — кричит она.
— Ага.
— Значит, она всем будет заниматься?
— Наверно, да. А вы как? — спрашиваю я Лолу, и она отвечает, что хорошо.
Потом она перегибается через перила и говорит:
— Прости, что я вчера так на тебя разозлилась. На самом деле это наш старый спор с Бликс виноват, я поняла. Я любила ее до умопомрачения, но чтоб мне лопнуть, если эта женщина не считала всегда, что лучше всех знает, как, кому и с кем жить! А я не могу выносить ощущения, что мною манипулируют, даже при помощи магии. Особенно при помощи магии.
— Я знаю, — говорю я, — и прощу прощения. Я очень-очень сожалею, что так вышло.
— Уж ты-то должна бы меня понять! Взять хотя бы то, что она сделала с тобой и Патриком!
— Ну, — говорю я, — со мной и с Патриком это все равно не сработает.
Но Лола только машет руками над головой, будто разгоняя стаю мошкары, и уходит в дом.
Я тоже иду домой. Лучи солнца проникают в окна, и на дубовом паркете лежат пятна света. Мне нравятся эти эркерные окна, этот выложенный из кирпича камин, изящная скульптура, выполненная Патриком, на каминной полке. Я вдруг проникаюсь ощущением всей комнаты целиком, вместе с ее высокими потолками и ведущей в кухню лестницей. Замечаю нюансы убранства, деревянные стенные панели на кухне. То, как стоит плита — с легким, чуть заметным наклоном. Раковину из мыльного камня, которая потрясла меня, когда я увидела ее впервые во время устроенной Ноа экскурсии по дому.
А еще, просто к слову. Мне нравится покрашенный вручную бирюзовый холодильник.
Он что-то мне говорит.
О-о, этот дом хитер, он копит воспоминания — те, что принадлежат Бликс, и мои собственные. Исцарапанный стол с вырезанной на нем звездой. Зелень на подоконнике. Вид на парк и протянувшуюся за ним оживленную улицу.
Пылинки, готовые, как всегда, осесть на все поверхности, летят вниз в луче света, который все льется в дом, и по полу движутся тени, когда дерево гинкго снаружи гнется под порывами ветра, роняя последний свой лист и притворяясь, будто мы с ним подходим друг другу.
Нет, он мне этого не позволит.
