«Все будет хорошо, — транслирую я ей. А потом им обоим: — Будь храбрым. Будь храброй».
Так много страхов придется преодолеть, прежде чем вы обретете любовь.
На третий день моего медового месяца Натали пишет:
А потом смотрю на сидящего напротив мужа, растрепанного красавчика, который прихлебывает «Кровавую Мэри», глядя сквозь солнцезащитные очки «Рэй-Бэн» в сторону раскинувшегося за джунглями моря. Он похож на рекламу отдыха в тропиках. У нас совершенно нормальный поздний завтрак на веранде ресторана нашего отеля после совершенно нормального, подобающего медовому месяцу ночного секса, и я рада сообщить, что Ноа выглядит загорелым, хорошо отдохнувшим и вовсе не озабоченным. Есть лишь один крошечный нюанс: его колени под столом подпрыгивают и опускаются, будто подсоединенные к невидимому метроному.
Он чувствует, что я разглядываю его, и смотрит на меня. Мы оба улыбаемся, и я быстро перевожу взгляд к своей яичнице, чтобы не увидеть, как увядает его улыбка.
Боже… Он собирается со мной порвать. Просто ждет подходящего момента.
Может, поэтому практически все время, пока мы тут, у меня болит голова. Я чувствую, что моя улыбка похожа на оскал, вроде тех, что бывают у человеческих черепов. Ничего удивительного, что официант, поставив еду на стол, поскорее удаляется.
— Ноа… — говорю я, а потом вдруг забываю, что собиралась сказать дальше.
— Что? — спрашивает он.
— Ничего, забей.
— Не хочешь прогуляться после обеда? — хмуро предлагает он.
Мы так и поступаем. Проходим через маленький городишко и направляемся в джунгли. Ноа идет молча, как человек, движущийся к собственной погибели, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть в бинокль на птиц или торжественно вручить мне бутылку воды из своего рюкзака. Когда его длинные красивые пальцы задевают мои, мне приходится зажмуриться, чтобы не заплакать.
Я ковыляю за ним по тропинке, полуослепшая от слез, когда слышу у себя в голове голос:
И вот после этого я глубоко вздыхаю и говорю ему в спину:
— Ноа. Скажи мне, что происходит?
И он оборачивается, смотрит на меня, и я вижу, что мое недельное замужество приказывает долго жить прямо на тропке в джунглях Коста-Рики. Дело не в том, что он сошел с ума от волнения или стрaдает приступами паники, и не в одной из тех причин, которые я для себя придумывала и пыталась в них поверить. Дело и правда в газонокосилках.
— Газонокосилки, — без выражения изрекаю я. Нас обгоняет парочка средних лет в одинаковых бермудах и бледно-голубых футболках. Проходя мимо, женщина говорит мне, что если одеться в светло-голубое, на тебя могут сесть бабочки. Она хихикает, сообщая это, и мужчина тоже смеется, а потом они идут дальше, держась за руки. Я смотрю на их удаляющиеся спины. Женщина не знает, что на спине у нее пристроилась бабочка.
— Простите, сэр, — произношу я, понизив голос, так, чтобы услышал только Ноа, как только они оказываются вне зоны слышимости, — я знаю, это может прозвучать странно, но могу я спросить о ваших глубоких чувствах к газонокосилке, которую вы держите в своем гараже? Вы каким-то образом боитесь ее, сэр?
— Замолчи, Марни, — злится Ноа.
— Нет, Ноа, пожалуйста. Расскажи мне об этих твоих страхах, которые ты обнаружил в себе в тот день, когда должен был на мне жениться.
Он хмурится и говорит:
— Дело в тирании газонокосилок, а не только и не столько в них как таковых. Я не хочу ничего из этого набора: ни газона, ни семейного бюджета, ни счетов за электричество, ни ежедневных разговоров типа: «Как прошел твой день? — Нет, как прошел твой день? Все ли было хорошо?» Я этого не вынесу.
— Тирания газонокосилок и вопрос «Как прошел твой день?», — медленно произношу я. — Ты не можешь вынести вопроса «Как прошел твой день?».
В небе полно птиц. Вокруг нас орут попугаи.
Ноа пожимает плечами и смотрит вдаль, красивый, взъерошенный и скучающий в моем обществе.
