— Я сказала, заткнись! У тебя нет никакого права говорить мне, кто я и что я. Послушай, козел, я готова отдаться тебе всем сердцем, всей душой и вместе с тобой воплощать наши мечты в реальность. Всегда приходится чем-то жертвовать! Никто не бывает постоянно счастлив! Посмотри на моих родителей. У них очень удачный долгий брак, но ты же не думаешь, что они были счастливы каждый день своей совместной жизни? Так вообще не бывает. Над отношениями надо трудиться, а труд потому и называется трудом, что приходится прилагать усилия!
Нет, произносит Ноа, и его глаза делаются глянцевыми от грусти, — нет, твои родители явно несчастливы. И мои тоже. В том-то все и дело. Я не хочу такой жизни.
— Да пошел ты на хер! — ору я.
Он улыбается печальной понимающей улыбкой, а потом машет мне на прощание и уходит. Все, что нас окружает, приходит в неистовство, влажный тяжелый воздух наполняется криками и визгом, животные делятся на два лагеря и начинают швыряться листьями и орехами, хрипло споря, вероятно, о противостоянии любви и труда. Я резко сворачиваю с тропы и спускаюсь под гору другим путем. Я яростно вышагиваю, опустив голову, и меня не заботит, увижу ли я снова наш отель, или Ноа, или самолет, на котором мне предстоит вернуться в Калифорнию.
Мне хочется броситься со скалы в океан.
«Ох, остановись уже. Все с тобой будет хорошо», — говорит мне внутренний голос.
«Никогда со мной не будет все хорошо», — отвечаю я.
Но голос смеется: «Нет, с тобой абсолютно точно все будет хорошо. Тебя ждет большая жизнь. Большая, громадная песнь жизни».
И я говорю в ответ: «Да что это вообще значит?»
Как только мы возвращаемся в нашу квартиру в Берлингейме, где прожили полгода, Ноа немедленно съезжает. Он считает, что ему лучше пожить у друга, потому что — представьте себе! — чувствует себя слишком виноватым, чтобы видеть меня. Ему требуется наказать себя за то, что он так со мной обошелся. Мне тошно смотреть, как он упивается этими своими страданиями — и сам себе кажется героем, этаким негодяем с угрюмым взглядом, парнем, который постиг свою порочную сущность, признал поражение и закрыл глаза в сладком самобичевании.
Перед тем как навсегда уйти от меня с набитым под завязку рюкзаком и чемоданами, он рассказывает мне о своих планах. О том, что в следующем месяце они с Уипплом летят в Африку. О том, что он не собирается возвращаться к преподаванию. Никогда.
Он смотрит на меня с этим своим новым трагическим выражением лица и говорит, что будет со мной на связи, если я этого хочу, отчего я начинаю смеяться пронзительным маниакальным смехом и швыряю через всю комнату масленку. Я думаю о том, что Натали будет гордиться мной, узнав, что я не потерпела такого отношения к себе и стала кидаться посудой.
А потом я начинаю плакать, потому что знаю — по самому большому, непоправимому счету я недостойна любви.
В великой печали он собирает осколки, сметает их в мусорное ведро. Он говорит мне, что будет вносить свою часть квартплаты еще три месяца, чтобы я могла спокойно пожить одна, а не искать соседей. Он даже оставляет мне рецепт своего секретного шестислойного соуса для обмакивания крекеров — того самого, в который входят четыре вида сыра, красный лук и авокадо, того самого, тайну которого он собирался хранить от меня вечно. Я рву рецепт у него перед носом, визжа, как гиена. Он вздрагивает, и я прибавляю громкость.
Вот, значит, чего я добилась: теперь в расстроенных чувствах мне удается визжать достаточно громко, чтобы напугать его до безумия.
Через три недели, придя с работы, я обнаруживаю письмо с сайта, который занимается разводами. Я выпиваю два бокала вина, переворачиваю фотографию с нашей помолвки лицом к стене и подписываю документы, позволяющие Ноа не любить меня больше.
Вскоре мне приходит копия постановления.
Вот и все, раз — и я в разводе.
Каждый день я твержу себе слова, которые помогают мне выжить: я любила Ноа два года, наша свадьба была блажью и противоречила здравому смыслу, мы расстались, я все еще грущу. Я соберу вещи в стирку и отошлю назад свадебные подарки. Куплю кофе со сливками и буду есть на завтрак овсянку с клюквой.
Я говорю себе: «Вот плакат на стене. Вот мой кухонный стол. Вот мои ключи от машины. Я люблю кофе. Сегодня четверг».
Потом я делаю то, что всегда делают Макгроу во времена личных потрясений и горя: я ухожу в режим отрицания. Я запираю свои чувства в карцере и говорю им, чтобы они не смели проявляться публично.
По сути, я — королева-воительница отрицания, которая каждый день бросается на работу в детский садик и отыгрывает свою роль счастливой удовлетворенной новобрачной с широкой улыбкой на лице. Я никому не рассказываю, что случилось. Я прихожу спозаранок и остаюсь допоздна. Я так старательно улыбаюсь, что порой у меня болят щеки. Каждый день я придумываю для детишек штук по семь поделок, для которых приходится вырезать кучи бумажных деталей. В качестве вишенки на торте я делаю маленькие книжечки, по одной на каждого ребенка, с рассказиками о смеющихся котиках и говорящих черепашках.
