И тут она останавливается. Снова рушится на скамью. Начинает дышать ртом. Ее глаза округляются от приступа паники.
Сразу за этой схваткой начинается следующая. И следующая.
Джереми, который выглядит сейчас куда более красивым и ответственным, чем когда-либо, бросает на меня многозначительный взгляд, а потом быстро описывает диспетчеру скорой помощи ситуацию. Закончив вызов, он предлагает мне позвонить родителям и мужу Натали, и я делаю, как мне сказано. Никто не снимает трубки, но я всем оставляю сообщения.
Пока мы ждем, Джереми шепчет мне, что все будет хорошо, и я каким-то образом верю ему.
В промежутках между схватками Натали все еще кричит о своем плане родов, требует отвести ее в машину и делится кое-какой информацией, которую она почерпнула на занятиях по подготовке к родам. Как по мне, эта информация уже не актуальна.
— Королева-воительница не в восторге от нашего с тобой поведения, — выдает Джереми.
Я вся на нервах, но изрекаю самое умное, что мне удается придумать, а именно:
— Когда в конце концов она родит здорового ребенка, нам все будет прощено.
Потом я скрещиваю пальцы.
Проснувшись утром в день моих веселых поминок — иначе называемых отвальной Бликс, — я обнаруживаю в своей комнате ангела смерти.
Ладно, никуда не денешься.
— Привет, — говорю я ангелу, — я знаю, что уже пора. Я могу помереть как положено. Если надо, умру прямо на вечеринке, хотя, наверное, некоторые гости начнут от этого психовать. Но я не начну. Я готова встретиться со смертью.
Затем я снова ложусь, закрываю глаза и прошу о белом сиянии, которое окружило бы меня, Хаунди и весь Бруклин, а потом, для верности, всю страну и весь мир. Я благословляю всю планету. Повсюду возникают маленькие звездочки.
Ангел смерти взмывает к высокому потолку, кружит под ним и размещается в трещине на штукатурке, похожей на собачий нос. Наверно, она всегда была самой моей любимой.
Рядом со мной чуть шевелится и постанывает во сне Хаунди. Потом он садится и исполняет свой ежеутренний прочищающий горло эпический ритуал, включающий в себя лающие и фыркающие звуки. Они такие громкие, что вполне могли бы остановить дорожное движение.
Это всегда заставляет меня смеяться, потому что создается такое впечатление, будто Хаунди состоит исключительно из мокроты и старых табачных изделий его растраченной впустую юности, хоть мне и довелось узнать, что он сделан из морской воды, крепкого кофе и клешней омаров.
Когда он прокашливается, я тянусь и начинаю потирать ему спину, а он оборачивается и обращает ко мне взгляд, который я толком не могу прочесть, и это странно, потому что я способна понимать все взгляды Хаунди. Так было всегда. Он самый незагадочный из всех мужчин на этой планете, вот почему между нами все неизменно так славно. Хаунди смотрит на меня.
— Ты же не собираешься выздоравливать, ведь так?
— Не знаю. Я думаю, что чудо до сих пор возможно. Всякое случается.
— Она становится больше. Ты дала опухоли имя, и теперь она увеличивается. Как тебе кажется, может быть, ты ее слишком любишь? Ты же ее поощряешь. — Тут он качает головой. — Только послушай, как я заговорил! Как будто все это действительно может быть правдой. Бликс! Какого черта ты не можешь использовать свои… как их… свою власть, чтобы остановить это?
— Ох, Хаунди, пупсик, всем в конце концов предстоит совершить переход, и я сделала, что могла, но, может быть, мы должны признать, что мне суждено уйти из-за Кассандры. Иди сюда, большой мой старикан, дай я полюблю тебя минуточку.
Он отказывается, но сам пододвигается ближе и вцепляется в меня. Готова поспорить, в молодости он был прекрасным образцом мужчины, потому что до сих пор остается самым сильным, широкоплечим, мягкоухим, краснощеким и ясноглазым среди большинства людей, которые только встречаются в современной жизни. Как-то раз он сказал мне: «Знаешь, в молодости у меня был отличный пресс, такие кубики», а я ответила; «Неприлично старику хвастать всякими кубиками и пирамидками».
На самом деле он до сих пор очень красивый мужчина.
— Почему ты хочешь меня покинуть? — говорит он задыхающимся голосом, и я на минуту теряю дар речи. Просто круговыми движениями растираю ему спину, крепко закрыв глаза и упиваясь им — его запахом, тем, как играют его мышцы от моих прикосновений, стесненным дыханием, вздымающим его грудь.
Это, думаю я, и есть моя жизнь. Я живу свою жизнь. Прямо сейчас, сию минуту. Это мгновение, которое у нас есть.
