И все-таки результаты Брусиловского прорыва, равно как и последующие наступательные усилия со стороны войск Юго-Западного фронта, в объективном плане, бесспорно, имеют выдающееся значение для выигрыша войны странами Антанты. А. А. Строков говорит: «Операция русского Юго-Западного фронта представляла собой новую форму фронтовой операции в условиях позиционной борьбы: нанесение нескольких дробящих фронт ударов на широком фронте. Новая оперативная форма маневра, позволившая взломать вражескую оборону, расчленить неприятельский фронт, заставила противника разбрасывать силы и средства, а также дезориентировала его относительно направления главного удара и обеспечила его внезапность. Брусиловский прорыв – результат высокого искусства русских войск, полководческого творчества генерала Брусилова. Новаторство в искусстве разгрома противника – неотъемлемая черта Брусилова как полководца».
Сам главкоюз в своих воспоминаниях подвел итоги боевой работы армий Юго-Западного фронта в кампании 1916 г.:
1. спасение Италии от разгрома и выхода из войны; облегчение положения англо-французов; вступление в войну Румынии на стороне Антанты, а не Центральных держав;
2. «никаких стратегических результатов эта операция не дала, да и дать не могла, ибо решение военного совета 1 апреля ни в какой мере выполнено не было». Северный и Западный фронты при попустительстве Ставки так и не нанесли должного удара по неприятелю.
3. успехи Юго-Западного фронта вполне соответствовали его возможностям и предоставленным средствам;
4. создание сильнейшего кризиса для противника на Восточном фронте, что немедленно отозвалось и на прочих фронтах войны.
5. исход наступательных действий окончательно подорвал доверие к правящему режиму в войсках: «Мои армии, выказавшие в 1916 г. чудеса храбрости и беззаветной преданности России и своему долгу, увидели в результате своей боевой деятельности плачевный конец, который они приписывали нерешительности и неумению верховного командования. В толще армии, в особенности в солдатских умах, сложилось убеждение, что при подобном управлении что ни делай, толку не будет и выиграть войну таким порядком нельзя. Прямым последствием такого убеждения являлся вопрос, за что же жертвовать своей жизнью и не лучше ли ее сохранить для будущего?»[584]
Несколько преувеличивая, Б. П. Уткин считает, что 1916 г. вообще стал кульминацией Первой мировой войны, а Брусиловский прорыв «положил начало перелому в ходе войны в пользу Антанты». Он отмечает, что «успешное решение задачи Юго-Западным фронтом в операции было изначально связано не с количественным превосходством в силах и средствах (то есть не с традиционным подходом), а с другими категориями оперативного (в целом – военного) искусства: массированием сил и средств на избранных направлениях, достижением внезапности, искусным маневром силами и средствами»[585]. Все это действительно так. К сожалению, А. А. Брусилов не проявил искусства в маневре после непосредственного прорыва обороны противника: все это применимо лишь в отношении первых нескольких недель наступательной операции.
Отечественная историография, давая оценки брусиловскому прорыву, говорит, что у союзников такого успеха не было вплоть до летнего наступления 1918 г., когда англо-французы могли похвастать разве лишь только успехами в оборонительных операциях (Марна, Верден), где им удавалось сдержать мощь германской военной машины. Это верно. Но лишь в отношении наших союзников. Противник же, используя свою заблаговременно подготовленную машину агрессии, в 1914–1915 гг. действовал куда более решительно и добивался более значительных результатов. Особенно на Восточном фронте, где громадный театр военных действий предоставлял все возможности для ведения маневренных сражений и операций.
Оперативно-стратегическое планирование русской Ставки, столь много обещавшее в предполагаемой перспективе, было нарушено, в первую голову, вследствие слабости русского командования. Удар по заведомо более слабому противнику давал зримые надежды на успех: вряд ли А. Н. Куропаткин и А. Е. Эверт могли рассчитывать на столь же успешный прорыв, как у Брусилова. Но это не оправдывает их: какими бы соображениями ни руководствовались главкосев и главкозап, они не имели права саботировать директивы Ставки.
Инертность и безволие русского Верховного главнокомандования в годы Первой мировой войны одержали верх над талантами и мужеством низших командиров и русских войск. А поведение высшего генералитета в отношении своего сюзерена и Верховного главнокомандующего в февральские дни 1917 г., равно как и необходимость революционных перемен в отношении прогнившего старого строя, выросли не с пустого места.
