Очевидно, что М. В. Алексеев ставил развитие успеха в зависимость от складывающейся обстановки. При этом передача главного удара именно на Западный фронт, по мысли стратегов Ставки, позволяла развить прорыв в любом направлении: либо по направлению на Вильно совместно с армиями Северного фронта, либо на Брест-Литовск совместно с армиями Юго-Западного фронта. Выбор главного направления должен был определиться уже после преодоления неприятельского позиционного фронта, в зависимости от достигнутых войсками каждого из наступающих фронтов непосредственных результатов.
В конце концов, Ставкой Верховного командования учитывалось, что передача главного удара на Западный фронт имеет массу видимых преимуществ:
1) сосредоточение наибольшего числа русских дивизий именно на Западном фронте, что предоставляло неоспоримый перевес над противником;
2) отказ от массовых железнодорожных перебросок, дабы еще больше не расстраивать и без того захромавший после 1915 г. русский транспорт;
3) наиболее выгодное стратегическое исходное расположение: прорыв в направлении на Вильно или Брест-Литовск, так или иначе, разрезал единство австро-германского фронта на изолированные очаги, что вынуждало противника прибегнуть к широкомасштабным маневренным военным действиям, где преимущество скорее получало русское количество живой силы, а не немецкое качество в технике;
4) возможность одновременного наступления на всем Восточном фронте: поддержка главного удара армиями Северного и Юго-Западного фронтов, как только неприятель будет вынужден отступать под угрозой вероятного окружения;
5) вполне вероятная переброска германских резервов на восток, что позволяло союзникам в свою очередь надеяться на большие успехи в кампании 1916 г.
При этом налицо были и существенные недостатки:
1) необходимость нанесения главного удара как раз по германской военной машине, которая в ходе войны неоднократно выказала свое неоспоримое качественное превосходство над русской системной организацией;
2) вероятность провала всей кампании в случае неуспеха;
3) большие усилия и, следовательно, большие жертвы, нежели в случае удара по союзникам Германии.
Действия русских фронтов в немалой степени жестко зависели от решений конференций в Шантильи. А именно там союзники отвергли единственно разумное предложение, выдвинутое русской Ставкой, о переносе основных усилий в кампании 1916 г. на Балканы. Не желая усиления Российской империи, англо-французы отказались от русского плана. Алексеев проявил свой стратегический талант, однако позиция союзников не позволила его реализовать.
В итоге было принято вынужденное решение бить именно по германским войскам, что являлось для русских наиболее тяжелой задачей. Конечный неуспех должен быть возложен как на союзников, настоявших на наступлении севернее Полесья, так и на русскую верховную власть в целом. Именно царский режим в ходе всей войны послушно подчинял свои решения и действия короткому поводу союзников, как это и положено для финансово зависимой страны.
Выявленные преимущества в глазах Верховного командования и лично генерала М. В. Алексеева перевесили недостатки (а что еще мог сделать Алексеев?), и на совещании 1 апреля в Ставке, где утверждались основные положения оперативно-стратегического планирования кампании, главный удар на лето 1916 г. передавался на Западный фронт.
Первоначально предполагалось, что армии Северного и Юго-Западного фронтов перейдут в наступление несколькими днями ранее Западного фронта, дабы оттянуть на себя резервы противника. Однако главкоюз А. А. Брусилов был вынужден наступать более чем на неделю раньше намеченных сроков, чтобы помочь Италии, где отбитые австрийцы готовили новую операцию, будучи уверены в том, что русские после 1915 г. не способны к мощному наступлению. Русские войска Юго-Западного фронта 22 мая бросились в атаку, начав знаменитый Брусиловский (Луцкий) прорыв. Теперь дело оставалось за армиями, стоявшими севернее Полесья.
Однако с самого начала летнего наступления командование Западного фронта стало всячески тянуть время, маскируя постоянными якобы объективными задержками явное нежелание наступать. Ведь еще на первоапрельском совещании А. Е. Эверт, поддерживаемый главнокомандующим армиями Северного фронта А. Н. Куропаткиным, выступил против самой идеи наступления. Даже после вынужденного согласия, полученного под нажимом Алексеева, поддержанного Брусиловым, Эверт и Куропаткин заявили, что не смогут ручаться за успех.
В определенной степени на волю этих военачальников оказывал давление неудачный опыт Русско-японской войны 1904–1905 гг., где сильно укрепленные позиции штурмовались без численного превосходства и огня тяжелых батарей. Соответственно, высший командный состав считал, что «атака против хорошо организованной оборонительной позиции безнадежна»[186]. Ряд авторов обоснованно замечает, что Брусилов, не участвовавший в Русско-японской войне, был свободен от такой психологии заведомого поражения.
