Тут я сообразил, что и старушек три, и ткачих тоже было три, и они даже были немного похожи на хозяек института.
— А что за игра? — закрутил головой Оба. — Я пропустил. Меня тогда здесь не было. А сейчас есть? Она ведь про вас? Мне бы найти ее.
И бросился копаться в своем планшете.
Старушки схватились за голову, но игра была недоступна, хотя название я вспомнил быстро. Тут Оба потребовал у них рекомендательное письмо к сыну Лидии, чтобы ему дали поиграть. И вырвал у них обещание такое письмо написать, заявив, что он все поймет правильно, потому что непонятное уточнит.
— Я боюсь, у вас может сложиться превратное впечатление о наших разработках, — неловко улыбнулась Лидия. — Мы все-таки не колдуньи. Нашими материалами пользуются очень ограниченно. Когда наша лаборатория создавалась, были надежды на скорейшее изобретение биокристаллов, и все идеи должны были пойти туда. Но шли годы, а управляющие биокристаллы появились только в прошлом году, и активные работы с ними, как я понимаю, не начались. К нам обращается только Константиновка, да вот еще Гелий по старой памяти.
— Помнит о нас!
— Еще бы ему не помнить! Кто ему с курсовыми помогал, когда он руки сжег, бестолочь самонадеянная!
— Да ты же!
— А ты как будто нет!
Старушки опять погрузились в воспоминания. Но все это никак не приближало нас к пониманию общей затеи. Зачем нас Гелий сюда послал?
— И все-таки… — осторожно напомнила о нас Хмарь. — Вы простите нас, мы первокурсники, еще ничего не проходили. Как можно сейчас приобщиться к вашему опыту? Я чувствую, наш профессор сюда не зря послал.
— Ох, милая, — отвлеклась от воспоминаний Лидия. — Откуда же мы знаем? У Гелия всегда были невообразимо странные идеи. Вот помню, как он целый год работал над системным уменьшением элементов. Никто так и не понял зачем, уже тогда их можно было масштабировать в автоматическом режиме, и никуда та идея не пошла. А над чем вы сейчас трудитесь?
Мы объяснили идею контрольного контура библиотеки, который должен был ощупывать реальность внутри и снаружи и снабжать защитные структуры информацией.
— И это учебное задание? — всплеснула руками Лариса. — А как же вы сейчас решаете эту проблему, если у вас одни элементы ломятся наружу, а другие внутрь?
— Как я понял, — попытался объяснить я, — наши фильтры, и внешний, и внутренний, считаются не более, чем заплатками. Это компромисс. Зато рабочий. Я понимаю, что нет ничего более постоянного, чем временное, но мне тоже кажется, что это костыль.
Мы немного поспорили с Мавром на тему, какой это костыль, плохой или хороший, но так ни к чему и не пришли. Бабушек спор умилил, но секретами они делиться не спешили.
Я сообразил, что бабушки не верят, что мы сможем понять хоть что-то. И решил рассказать про наши элементы для внутренних фильтров. Ведь когда мы их делали, наш спиральный материал был по сути тем же, что производят бабушки в своем особняке. Здесь я оказался прав, и бабушки пришли в восторг. Особенно от того, что первую версию мы сделали чисто руками.
Тут лед и растаял. Содружество ЛОЛ приоткрыло крышку над своими методами. Оказалось, что у них был и свой аналог для смешивания органических материалов, и свои замеры по тому, как долго требуется для вызревания определенной кондиции. Стыдно сказать, у нас до сих пор частенько кондиционировали массу на глаз, допуская разбег в параметрах. А уж руками и подавно добиться стандарта было невозможно.
Идею Хмари, которую она воплотила еще на тренинге, они схватили на лету. Контур с усилителями их порадовал, но они осторожно отметили, что он гораздо лучше передает направленный сигнал, чем собирает неявные.
— Да, — признала Хмарь. — Это недостаток. Я эту штуку прикрутила тогда к направляющим в качестве коммуникатора. Но для наших целей нужно заменить направляющие цельной тканью, да еще и дополнить ее следящей структурой. Или пропитать, не знаю. Не говоря уже о том, чтобы эту структуру хоть чему-то научить.
— Вот с тканью, — хитро прищурилась Лидия, — мы вам можем помочь. Идемте обратно в зал.
Мы снова переместились в зал с органическими перегородками и прошли в самую глубь. У дальней стены мерцал длинный изумрудный прямоугольник. Я смело скажу, что он был самый красивый.
— Вот, Олимпия, пришло твое время. Какие-то десять лет и материальчик пригодился! — подкалывали ее подруги.
Я протянул руку, коснулся сияющей зелени, как вдруг прямоугольник сорвался с невидимых креплений и рухнул, накрыв всю группу.
Сдавленно пискнула Хмарь, зашипел Мавр, запищал динамик у Софьи. Все вокруг заволокло белым туманом.
«Он же был зеленый», — зачем-то подумал я.
Псевдотуман сгустился. Я захлебнулся, как будто и в самом деле нырнул во влажную плотную белую взвесь. Не было видно ни черта. Я провел рукой перед носом и еле разобрал контур пальцев. Дотронулся до носа. Нос на месте, уже хорошо. Дышать было трудно, но можно, все же это был воздух, не вода. Мы не пошли на дно с воображаемым Титаником, а болтались посреди ничего.
