В течение моего короткого рассказа Женя с трудом сдерживала смех, а парни с изумлением смотрели на меня, Олег даже отвлекся от дороги на пару секунд. Мне пришлось объяснить, в какого вида газете я работаю, и о чем обычно пишу. Оставшийся путь я смешила всех рассказами о самых странных заявках наших читателей, а моя подруга с удовольствием все приукрашивала. Олег и Данил искренне хохотали, когда я расписывала им, как выглядит домовой, какой у него обычно образ жизни или когда русалки выходят на землю, чтобы найти себе любовника-человека для продолжения рода. Когда мое красноречие иссякло, мы еще минут десять ехали по тряской дороге, а потом вдалеке показался нужный нам населенный пункт. Я представляла себе, что Елена Константиновна живет в глухой деревушке и от безделья сочиняет рассказы. Но в Иргизлах множество улиц, они пересекались под самыми причудливыми углами, а в центре образовывали небольшую площадь. Мы видели все это, пока спускались с горы. Я с интересом вертела головой по сторонам. Как же живут люди там, где почти нет доступа к благам современной цивилизации? Ну, без клубов и бутиков я могла свою жизнь представить, но вот обходиться без ежедневного душа и свежих кинопремьер было бы тяжеловато.
В жаркий летний полдень на улицах почти никого не было, и не у кого было спросить дорогу, но Олег с легкостью нашел нужный нам адрес. Мы подъехали к высокому кирпичному дому. За металлическими воротами послышался собачий лай, и потому я подождала, пока хозяйка сама выйдет навстречу. Елена Константиновна разрушила мои ожидания. Вместо полусумасшедшей старухи, я увидела опрятную и моложавую пожилую женщину. Она приветливо мне улыбнулась, крайне неодобрительно посмотрела на джип, а номер изучала так долго, будто пыталась запомнить наизусть. Я попросила друзей остаться в машине, но парни ни за что не согласились отпустить меня одну. Мы вошли во дворе вместе. Крупная овчарка захлебывалась лаем, кидаясь на нас. Слава Богу, ее сдерживала мощная цепь. Собака встала на дыбы пока мы, прижимаясь к стене дома, проходили к крыльцу. Разувшись у высоких ступенек, мы поднялись в сумрачную веранду, а после, раздвинув тюль на дверях, вошли в дом. Пожилая женщина пару секунд смотрела на меня выжидательно, а потом жестом пригласила пройти в дальнюю комнату. Друзья расположились на диване, застеленном ярким самотканым покрывалом. Я видела, как Женя проводила меня взглядом, пока я не исчезла в дверях спальни. Елена Константиновна вызывала во мне явную симпатию. Хозяйка такого уютного и красивого дома не могла быть сумасшедшей, подумалось мне. Она прошла к окну, возле которого стояла высокая металлическая кровать с шишечками на спинках. Точно такая, как в доме бабушки по отцовской линии. Здесь так же высоко была взбита постель, а пышно сложенные подушки были накрыты кружевной занавеской. Поковырявшись в ящике тумбочки, хозяйка достала какие-то бумаги и протянула мне. Я взяла в руки несколько листочков, и поняла, что это дневник. «Почитайте, милочка, и, будьте добры, постарайтесь вникнуть в суть». Елена Константиновна улыбнулась мягкой, но усталой улыбкой. «А я пойду, угощу ваших друзей чаем». Я села на деревянный стул у окна и погрузилась в чтение, надеясь, что это не займет много времени. Ко мне заглянула Женя, в ее глазах было любопытство. «Все нормально?», спросила она одними губами. Я улыбнулась и кивнула. Листочки были исписаны твердым, ветвистым почерком. Судя по свежести чернил, записи были недавними.
29 мая
«Прошло пять лет, а я никак не могу привыкнуть жить без моего Миши. Каждый вечер, кажется, что он вот-вот появится в дверях и устало пройдет на кухню. Я буду кормить его ужином, поить чаем, пока он будет рассказывать мне, что приключилось у него на работе. Все его ровесники давно вышли на пенсию, он один продолжил работать, уверяя меня, что в старики ему записываться рано. Вот так и вышло, что не успел стариком побыть. Как горел на работе, так и сгорел, как спичка. Я по привычке накрываю стол на двоих. Когда Марина заглянет, когда почтальонша присядет выпить чаю. А больше я одна. Детей трудно винить, у них своя жизнь, у меня своя. Точнее, у меня не жизнь, а «доживание». По-прежнему вечерами я пододвигаю к телевизору два кресла, а наши карты все еще лежат в вазочке на телефонной полке. Все бы ничего, если бы меня снова не начали беспокоить они…»
