— У меня единственная дочь, сынок. Я приложил немало труда, чтобы выйти в люди. Заслужил уважение односельчан. Не покидая села, научился грамоте в моллахане, умею, читать и писать. Мне бы хотелось выдать единственную дочь за такого человека, который станет хозяином в доме.
— Но у вас, слава аллаху, есть Герай!
— Герай еще очень мал!
— Я мог бы сказать неправду, дядя Агил, но не стану кривить душой. Нет у меня пока ни постоянного, ни временного жилья. Если поеду учиться, то жену взять с собой не смогу, ей негде будет там жить. А о том, где я буду жить в будущем, тоже неизвестно, время покажет. Судьба превыше человека, — решил я приноровиться к его житейскому опыту.
Это был смуглый мужчина лет пятидесяти, с умным, решительным лицом. Он внимательно посмотрел на меня. Поглаживая черные усы, спокойно сказал:
— Ты, наверно, слышал, что девушка обручена?
— Мне говорили, что не обручена, а обещана.
Он недовольно посмотрел на меня.
— Не знаю, как в городах, но в селах прерывать старших неприлично.
— Прости, дядя Агил, мою неразумность и не отказывай мне.
Он не слушал меня.
— В народе говорят не зря, что девушка — словно ореховое дерево, каждый прохожий пытается запустить в него палку, чтобы сбить орехи.
— Я не из тех, кто пытается сбить орехи с чужого дерева! Я намерен стать тебе сыном и зятем, дядя Агил! Как говорится, чужого не трогай, но и своего не упускай!
— Знаешь, сынок, мы живем в селе на виду у всех. И если сегодня обещать дочь одному, а завтра другому, то тебя сочтут несерьезным, а то и вовсе нечестным человеком.
То, что я слышал, казалось, должно было меня огорчить, но мне все больше нравился этот спокойный, рассудительный человек. Я даже подумал, что ему очень кстати его имя, ведь Агил по-арабски означает «разумный». Он и дочери своей удачно имя нашел: мне с первой минуты она не случайно казалась похожей на куропатку, кеклик.
— Дядя Агил! Разреши мне говорить с тобой открыто, не сочти это за дерзость или невоспитанность… А любит ли твоя дочь парня, которого ты ей выбрал в женихи?
— Об этом у нас не принято спрашивать, но согласие свое она дала.
— Но, наверно, под твоим нажимом?
— Что значит «под нажимом»? — возразил он. — Я прекрасно знаю законы новой власти.
— А ты спроси ее еще раз.
Он улыбнулся.
— Сдается мне, что ты успел с ней повидаться и переговорить?
Я промолчал. А отец Кеклик неодобрительно покачал головой:
— Что же ты молчишь, отвечай мне!
В горле у меня пересохло, я не мог вымолвить ни слова. А он не отставал:
— Если вы обо всем договорились, что ты морочишь мне голову?
Я снова молчал, а отец Кеклик стал не на шутку сердиться:
— Сварили плов, а ты предлагаешь мне перебрать рис?
— Не буду скрывать от тебя, дядя Агил, я виделся с Кеклик и разговаривал с ней. Но она сказала, что без твоего разрешения никогда не даст согласия.
Он перестал хмуриться и с гордостью произнес:
— Моя дочь не могла ответить иначе.
— Так же, как вы верите дочери, поверьте и мне.
— Почему я должен верить тебе?
— Ведь я мог солгать и не признаться, что разговаривал с Кеклик, но лучше самая горькая правда, чем сладкая ложь.
— Откуда ты? — спросил он неожиданно.
— Из села Вюгарлы.
— А родители где?
Я коротко рассказал.
— Ты, я вижу, все уже решил твердо? Стараешься побыстрей со всем управиться?
Я в унынии опустил голову: действительно, я очень торопил события, и теперь ее отец решит, что имеет дело с несерьезным и дерзким человеком.
Мы долго молчали, идя рядом по тропинке.
— Я ничего тебе заранее не обещаю, сынок. Поспешность, с которой ты захотел решить важное дело всей жизни, тебе не в укор. Это свойственно молодым. Пойди и еще раз взвесь, обдумай как следует…
— Я уже все взвесил! — перебил я его.
— А ты слушай и не перебивай!.. Вернусь домой, соберу семью, родственников, и мы обсудим твое предложение. Ты просил меня спросить у дочери ее согласие. Что ж, дельная просьба, я обязательно поговорю с ней. А через неделю мы с тобой встретимся. А теперь скажи мне: не обидел я тебя?
— Неделя длинна, но я терпеливый, дядя Агил.
По селу сразу пошли слухи, что я собираюсь жениться. Узнали об этом и мои ученики из вечерней школы. Они ничего не говорили мне, но по их улыбающимся лицам я понял, что им все известно. Теперь на поляну, где по вечерам собирались девушки, Кеклик не приходила, и я ни разу не бывал в тех местах, где веселилась молодежь.
Рано утром у родника меня поджидала Кеклик.
— Я слышала, как отец разговаривал с матерью, — сказала она. — Мать вначале никак не давала своего согласия, а когда отец подробно передал ей разговор с тобой, она смягчилась. Но пока у них есть какие-то сомнения.
— Если ты согласишься, они не станут упорствовать.
— А что я должна сказать?
— Скажи, что не любишь того парня, за которого тебя хотели выдать.
— Мне стыдно перед отцом.
— Чего тебе стыдиться? Скажи, и все!
— Тебе что, ты парень! А я не смею с ним открыто говорить.
— Ты не должна бояться. Он у тебя добрый!
Она улыбнулась.
— Ты учился, видел разные города и людей и ничего не боишься, а я как птица с завязанными глазами.
— Ты и есть куропатка, которая свила гнездо в моем сердце.