Все бы ничего, но моя Кеклик, ласковая и нежная как птица, слушая взбучку, которую мне устроил ее отец, тоже смотрела на меня осуждающе. Ее неодобрение меня насторожило и обидело. Но я, поразмыслив, пришел к выводу, что самое лучшее в моем положении — молчать.
Провожая меня до станции Акери, чтобы забрать моего коня, Агил-киши поучал меня. А я все молчал. В конце концов ему это надоело и он закричал:
— Почему ты молчишь и ничего мне не отвечаешь? Не слышишь разве?
— Я все слышу, но какой смысл в моих ответах?
Он покачал головой:
— Сынок, скажи откровенно мне, с глазу на глаз: веришь ли ты в благословенного пророка и его святых имамов? Понимаешь ли, как они всесильны?
— Если бы не понимал, то и не писал бы.
Тесть то ли не расслышал моего ответа, то ли решил не вдаваться в выяснения сути моего ответа, но больше ни о чем меня не спрашивал.
Кони шли быстро, подковы стучали по булыжнику, иногда высекая искры. Вскоре мы выехали к реке Акери и поскакали совсем рядом с кромкой берега. Незаметно доехали до станции железной дороги.
Агил-киши не стал дожидаться прихода поезда и начал прощаться. Он обнял и поцеловал меня, крепко прижав к груди. Последние его слова были:
— Не забывай, о чем я тебя просил! Не трогай наших святынь! Не то проклянут тебя люди.
Вернувшись в Баку, я с утроенной энергией начал заниматься, чтобы никто не мог упрекнуть меня в том, что я что-то пропустил или чего-то не успел сделать.
Старался прочитать все книги по рекомендованному списку. Это были «Отверженные» Гюго, «Страшный Тегеран» Каземи — зачинателя персидской литературы, «Капитанская дочка» Пушкина, «Птичка певчая» Гюнтекина — известного турецкого писателя. У меня не оставалось и минуты свободного времени.
А тут во всех партийных организациях города началась чистка.
В университете проводили чистку под руководством старого большевика Махмуда Агаева. Собрания начинались в восемь часов вечера и продолжались до полуночи. Коммунистов вызывали по алфавиту. На третий день на сцену пригласили меня.
Огромный актовый зал университета был переполнен людьми. Многие стояли. Я рассказал свою биографию, потом члены комиссии задали мне четыре вопроса.
Первый вопрос:
— Имеется ли документ, который мог бы подтвердить, что ваш отец был бакинским рабочим?
Второй вопрос:
— Кто из ныне здравствующих бакинских рабочих знал вашего отца?
Третий вопрос:
— Где теперь работают те беки, с которыми вы вели борьбу в Лачине?
И четвертый:
— Какую общественную нагрузку вы ведете в партийной организации университета?
Только я собрался ответить на все четыре вопроса, как Махмуд Агаев, как мне показалось, высокомерно взглянул на меня и спросил:
— Не забудьте сказать вначале, когда вы вступили в нашу партию?
Меня так раздражал тон, с которым Агаев задавал вопросы проходившим чистку, словно перед ним были замаскированные оппозиционеры и предатели, заведомо готовые ко лжи. Я не выдержал и резко напал на него сам:
— Я не знаю, членом какой партии являетесь вы, если же вы интересуетесь мною, то я вступил в Коммунистическую партию в двадцать четвертом году, о чем говорил только что!
В зале, уже настроенном против Агаева, послышался смех, мои слова чуть-чуть разрядили скованность и напряжение, всегда царившие на собраниях по чистке.
Окинув меня гневным взглядом, Агаев повысил голос, чтобы затих шум в зале.
— Должен заметить, что вы не страдаете избытком скромности. Отвечайте на вопросы кратко и не отвлекайтесь на красивые фразы.
Я наклонил голову в знак согласия и начал:
— Документ, подтверждающий, что мой отец был рабочий бакинских промыслов, находится в моем личном деле. Моего отца знал лично товарищ Мамедъяров, член Бакинского комитета партии. Я не интересовался, где сейчас работают беки, изгнанные с ответственных постов в Лачине. В университете я являюсь редактором стенной газеты, выпускаемой партийной ячейкой.
— У кого есть возражения против оставления товарища Деде-киши оглы в рядах Коммунистической партии? — сурово спросил Агаев.
Зал ответил молчанием.
— Еще какие есть предложения?
Секретарь партийной организации университета Тарханов предложил оставить меня в рядах партии.
Предложение Тарханова поставили на голосование, а когда поднялся в зале лес рук, с души моей будто камень упал.
Махмуд Агаев не мог удержаться, чтобы напоследок не бросить в зал:
— Пусть этот борец против беков поубавит у себя спеси!
В тот вечер мы решили пройтись по бульвару, чтобы отдохнуть от усталости, которая навалилась на нас после собрания. В общежитие вернулся поздно. На моей кровати лежала телеграмма от Нури, в которой он сообщал, что Мансура Рустамзаде самолетом перевезли в Баку.
Утром я не пошел со всеми вместе на занятия, а помчался в Народный комиссариат здравоохранения. Там я узнал, что Мансура поместили в больницу имени Семашко. Меня сразу же пропустили к нему.
Мансур был в бинтах и гипсе. Я не мог сдержать слез. Заметив это, он слегка улыбнулся:
— Плакать нужно по покойнику, а я остался жив.
— Ты сам хирург. Скажи, есть шансы на твое полное выздоровление?