— Буду жить, это могу сказать определенно, а смогу ли дальше работать, останусь ли калекой или нет, зависит от умения врачей и способностей организма к сопротивлению. Еще никто не подсчитал внутренние резервы организма, — снова улыбнулся он.
— Дай тебе аллах силы! А сколько времени тебе предстоит здесь пролежать?
Его ответ не вязался с тем хладнокровием и спокойствием, которым веяло от Рустамзаде.
— Самое минимальное — месяцев шесть. А о максимальном я сейчас не думаю… Спасибо тебе за письмо и подарки. Приходи почаще, — сказал он мне на прощание.
…Вскоре я снова был в больнице Семашко. Я шел к Мансуру с сюрпризом — вышла моя первая книга. Я вспомнил негодование тестя по поводу названия книги, но сделать уже ничего нельзя, да я и не стремился изменить название. Пусть читают «Явление имама».
Мансур обрадовался за меня.
— Нагнись ко мне, дай я тебя поцелую! И сын у тебя родился, и книга вышла, ты счастливец, Будаг! Только я тебя подвел, а так все удачно складывается. — Он немного передохнул, а потом, понизив голос, добавил: — Я считаю, что заново родился. В тот день, когда была свадьба Нури, мы договорились, что назавтра поедем на шашлык к источнику Туршсу. Когда мы свернули на проселочную дорогу, машину резко занесло, и она перевернулась, удар пришелся на меня. — Он перевел дыхание. — Знаешь, я не суеверен, но не мог не обратить внимания на то, что мне не везет в Лачине. Сколько неприятностей выпало там на мою долю!.. Я решил больше в Лачин не возвращаться.
— Если все будет хорошо, куда же ты намереваешься пойти работать?
— Или в Шушу, перееду к маме, или переберусь в Агдам, где живут мои сестры и брат.
Я распрощался с Мансуром, чтобы не утомлять его.
Когда в следующий раз пришел в больницу, то застал там Мухтара Меликзаде, того самого заместителя наркома здравоохранения, к которому ходил жаловаться в связи с преследованиями Рустамзаде.
— Познакомься, Мухтар, с моим другом Будагом, мы с ним вместе работали в Лачине. Если бы не он, мне бы пришлось худо в тяжелые времена, — сказал Мансур.
— Мы знакомы, — перебил я Рустамзаде и, даже не взглянув на человека, которому меня представили, уселся на стул и начал перелистывать книгу, которую взял с тумбочки Мансура.
Мансур удивленно смотрел на меня, а Меликзаде продолжал рассказ, прерванный моим приходом. Он шутил и острил, явно не замечая моей неучтивости: то ли забыл меня, то ли делал вид, что забыл.
Тогда я сам решил напомнить о себе:
— Плохие дни станут хорошими, дурные люди хорошими не будут никогда!.. И еще в народе говорят, что цену воде узнают в пустыне, а дружбе — в тяжелые дни.
— Ты это вычитал в книге? — смеясь спросил Рустамзаде. — В связи с чем ты вспомнил эти пословицы?
— Так…
— Так просто ты ничего никогда не делаешь, я знаю тебя. Почему ты странно ведешь себя сегодня? — Его удивление росло с каждой минутой.
Мне нечего было скрывать.
— Вот этот заместитель народного комиссара, который так интересно рассказывает о ваших совместных годах, проведенных в гимназии и институте, и пальцем не пошевелил, когда тебе было плохо! Какими глазами он теперь смотрит на тебя?!
— Будаг, опомнись! Мне помогают врачи, и в Агдаме тоже…
— Я говорю не о сегодняшнем дне. Я приходил к нему во времена хозяйничанья Омара Бекирова и просил помочь тебе, а он мне посоветовал заниматься своими делами и никого не впутывать в дела, не подвластные ни мне, ни ему.
Меликзаде густо покраснел, он смотрел себе под ноги и не говорил ни слова. Мансур был смущен не менее, чем он. Наступила долгая напряженная пауза, которую, по счастью, прервала вошедшая в палату сестра.
— Вас просят к телефону, — обратилась она к Меликзаде.
С явным облегчением он поднялся и вышел. И уже больше не возвращался.
И мы не касались его имени в разговоре; лишь когда я уходил, Рустамзаде попросил меня:
— Если ты его увидишь, Будаг, ничего ему не говори. Знаешь, мне его даже жаль стало.
— Не беспокойся, я ему уже все высказал. И не сегодня, а в тот день, когда приходил к нему.
Меня вместе с пятью другими студентами направили в Шушу на ежегодные учительские курсы повышения квалификации. На этот раз я сам должен был вести занятия. Это назначение меня обрадовало и вдохновило: я смогу вызвать в Шушу Кеклик с Ильгаром, и мне льстило, что я приеду на старое место уже в новом качестве.
В Баку только-только наступило лето, а уже властвовала вовсю жара. В эти дни я часто вспоминал Рустамзаде: как-то ему в гипсе и бинтах? Наверно, духота для него невыносима…
За день до отъезда я навестил его. Он, как всегда, укорял меня за огромное количество провизии, которую я принес ему.
— Разве человек в состоянии столько есть? Лучше бы принес книги, чтобы я мог побольше читать, пока свободен.
Я спросил, чего бы ему хотелось прочитать. У Мансура оказался прекрасный вкус. Он просил газели Физули, Сеида Азима Ширвани, Вагифа. Что ж, прекрасные поэты, но выполнить его просьбу было невозможно: сборники этих поэтов давно не издавали, я ни разу не видел их в продаже.