Меня передернуло от необъяснимой брезгливости, но я решил подавить ее в себе.
— Тот самый Гасан-бек, — продолжал я, — о котором я вас расспрашивал, сделал много доброго людям. Я могу поклясться, что тут не обошлось без козней наших врагов или недоброжелателей.
— У меня просьба к вам, — сказал вдруг Балаев, словно весь предыдущий разговор его не касался, — освободите моих сотрудников от собраний и летучек, им некогда работать!
— Если это в интересах дела, что ж, пойдем навстречу. Что еще? — Я не сводил с него взгляда, стараясь угадать, что он думает.
Он потер впалую щеку чисто выбритого лица и промолвил:
— Почтальона червендской почты хотят перевести в хындрыстанское отделение. Если возможно, пусть Мисира оставят на прежнем месте.
— Поручу начальнику почты. («Что за глупая просьба», — подумал я.) Еще что?
— У меня все.
— Тогда, пожалуйста, не забудьте о моей просьбе в отношении Гасан-бека.
Когда Балаев ушел, я позвонил домой и сказал Кеклик, что завтра вместе с Нури и его семьей поедем в Шушу; предупредил, что сегодня буду дома поздно, так как мне предстоит командировка.
Вызвал фаэтон и поехал в Багбанлар.
…Когда подъезжали к селу, солнце садилось за вершину Абдулгюлаблы. Бывший бекский дом был разрушен: двери, оконные рамы, настил полов разобрали и унесли местные жители. Некогда огромный плодоносящий сад был вырублен, цветники вытоптаны крестьянами, раньше работавшими на бека. Паровая мельница была разграблена, машина куда-то унесена.
В сельсовете никого не оказалось; мне сказали, что председатель уехал в соседнее село. На мой вопрос, где дом Багбани, какая-то женщина сообщила, что и Багбани уехал в Гусейнбейли на похороны.
— А кто умер?
— Сегодня ночью убили секретаря комсомольской ячейки.
— Где? Когда?
— В постели, когда спал, пятью выстрелами…
Я заметил, что женщина, разговаривая с нами, не закрывала лицо платком. Говорила с достоинством. Я подумал о том, что она, наверно, уже забыла о чадре навсегда.
Я поблагодарил ее и велел фаэтонщику ехать в Гусейнбейли.
На кладбище собрались все жители села. Худой, аскетического вида старик читал заупокойную молитву. С трудом я узнал в нем Багбани, которого видел много лет назад.
Печальная церемония подходила к концу, когда среди молящихся я заметил Бахшали. «Значит, все, что говорил Балаев, правда? Эх, Бахшали, Бахшали! Как ты подвел меня и себя!» Я собственными глазами видел молящегося Бахшали, повторявшего за Багбани слова из Корана!..
Молчать было нельзя.
Когда Багбани кончил читать молитву, я подошел к открытой могиле.
— Товарищи! — тихо произнес я. — Вот первая жертва подлых убийц. Бандиты пролили кровь честного человека, который знал, кто истинные друзья трудового народа. Именно поэтому они избрали его для подлой расправы. Сейчас, когда особенно обострилась в деревнях классовая борьба, большевики подчеркивают, что врагам Советской власти нет и не будет пощады! И оттого наши противники злобствуют, зверствуют. Но колхозный строй, вопреки предсказаниям врагов и злопыхателей, утвердится на нашей земле! Не оставим неотомщенной кровь комсомольского вожака!
Слова мои были выслушаны с вниманием.
После похорон Багбани взял меня под руку и пригласил в свой дом; следом за ним шел Бахшали.
— Скажите, и в других селах убивают людей? — спросил Багбани, перебирая четки.
— Случается… — ответил я не сразу. — Но только там сельчанам труднее найти моллу, который бы согласился читать над усопшим молитву, как это делаете вы!
Багбани уловил упрек, прозвучавший в моих словах, и тихо проговорил:
— А какой вред приносит совершение траурного намаза, сынок?
— А какую пользу он приносит? — спросил я.
— Таков обычай. Это традиция, ее надо уважать.
— А от вредных привычек надо, по-моему, отказываться.
Молчавший все время Бахшали вдруг сердито вмешался:
— Будаг, ты соображаешь, что говоришь?!
— Я-то соображаю, что говорю, а тебе придется отвечать за свои поступки!
— В чем моя вина?
— Ты принимаешь участие в религиозных ритуалах.
Бахшали насупился:
— Мы живем среди мусульман, твои и мои родители были мусульманами, и надо уважать обычаи предков, если даже сам не веришь в религиозный дурман. Иначе люди от тебя отвернутся!
— Большевики — враги суеверий и мракобесия! — возразил я.
Бахшали намеревался что-то ответить, но вместо него заговорил Багбани:
— То, что вы приехали из Агдама, — большая честь для меня. Но когда вы говорите неуважительно о людях, которые в два-три раза старше вас, вы нарушаете еще одну традицию нашего народа — уважение к старшим. Можете хулить аллаха и его служителей — это, как говорится, на вашей совести, — но идти против народа, по-моему, не в ваших интересах, товарищ райком!
— А вправе ли вы, — решил я не отступать, — объединять себя со всем народом?
— У меня есть не только религия, объединяющая меня с верующими! — нахмурился Багбани.
— Знаю! Но для меня поэт Багбани — один человек, а молла Багбани — другой!
— Спасибо, что знаете обо мне.
— Именно уважая поэта Багбани, я и пришел в этот дом!
— И поэтому так со мной говорите? Отвергая все, чему я поклонялся всю свою жизнь?
