Гордон вытащил перевязанную руку из кармана и положил на стол.
– Изначально я взялся за дело мертвой девушку из чистого азарта. Выйдет неплохая статейка, думал я. Затея показалась мне интересной. Но на каждом повороте я заходил в тупик. Это подстегивало меня еще больше. В субботу вечером меня избили до полусмерти. Сегодня утром под дверью своей квартиры Кристина обнаружила курицу со свернутой шеей. И записку, что, если я не оставлю это дело, ей тоже свернут шею. Я не могу остановиться.
– А надо бы.
– И что тогда?
Вечей задумался.
– Ничего, – ответил он наконец и откинулся на спинку стула. – Они не поверят, что вы бросили дело. Кто бы ни стоял за всем этим. Вы были правы, когда сказали, что это не Будапешт, а Чикаго. Чтобы быть гангстером, не обязательно иметь ружье.
– Понимаете? Допустим, я пренебрег бы тем, что меня избили, запугали, что покушаются на жизнь Кристины, допустим, я бы с ходу нашел убийцу девушки, но даже тогда я бы не бросил дело. Но я не пренебрег, не нашел убийцу. Я должен что-то сделать, потому что, если нет…
– Не продолжайте, – оборвал его Вечей. – Понимаю.
– А я все еще не понимаю одного. – Гордон потушил окурок. – Я стоял у катафалка за день до похорон Гёмбёша. Я видел министра внутренних дел Козму. И знаете, с кем он говорил?
– Нет.
– Не с Швейницером. Не с руководителем группы по охране правопорядка, а с Владимиром Геллертом.
– Ничего удивительного, – ответил Вечей.
– Разве?
– Козма и Геллерт учились в «Людовике». На одном курсе.[21]
– Барцихази тоже закончил «Людовику», – отметил Гордон.
– Но он поступил раньше.
Гордон кивнул, встал и бросил на стол один пенгё.
– Удачи с Голливудом. И спасибо.
– Не благодарите.
– Можно еще один вопрос? – Гордон оперся о спинку стула.
– Да?
– Что вы знаете о торговце кофе Сёллёши?
– О владельце «Арабс»?
– Да.
Вечей некоторое время пристально смотрел на Гордона.
– Кроме того, что в 33-м году он купил себе титул витязя?
– И сколько это может стоить?
– А что? Тоже хотите купить? – Вечей поднял взгляд на Гордона.
– Нет, просто любопытно.
– Я вам так скажу: если еврей отказался от своей веры, титул витязя ему никогда не повредит, во сколько бы это ему ни обошлось.
Гордон вернулся в редакцию уже после одиннадцати. Иштван Лукач сидел в своем кабинете с красным карандашом в руке и копался в стопке рукописей.
– Опять! – Лукач бросил на подчиненного свирепый взгляд. – Одиннадцать часов, а вы только пришли на работу. Возможно, в Америке так и принято, Гордон, но вы, кажется, работаете в Пеште. И уж поймите правильно, мы тут настолько мелочные, что придерживаемся рабочего времени и всего такого прочего. Репортер в девять часов уже сидит за столом и пишет статью, или не сидит, но в таком случае он гоняется за статьей, чтобы к двум ее уже сдать. Разве я вам этого еще не говорил? А?
Тогда Лукач наконец поднял взгляд и увидел небритое лицо Гордона, рану на губах, бинт, торчащий из-под шляпы, и безжизненно свисавшую правую руку.
– Что с вами, черт побери, стряслось?
– Несчастный случай.
– Подрались?
– Не по собственному желанию.
– Надеюсь, хотя бы с репортером конкурирующей газеты? Из-за того, кому писать про Манци, которая выпила спички?
– Правой руке нужен покой. Врач сказал, что до пятницы ее нельзя напрягать.
Лукач пристально смотрел на него из-за стола.
– Я даже печатать не могу. Писать уж тем более.
Ведущий рубрики бросил карандаш на бумаги и глубоко вздохнул.
– Тогда идите, пожалуйста, домой и до пятницы научитесь писать левой рукой. Или печатать. Или и то и то.
На этих словах Лукач поднял печатный листок и продолжил читать.
Гордон спустился в архив. Дверь, как всегда, была закрыта. Когда репортер вошел, Штрассер как раз складывал связанные газеты на столик у стены. Архивариус полностью погрузился в работу. Он то и дело доставал карандаш из-за уха, записывал что-то печатными буквами, листал тома, откладывал, искал дальше, поглядывал в каталог, чесал макушку. Гордон знал наверняка, что в такие моменты архивариуса нельзя беспокоить, иначе он разозлится, по одному захлопнет каждый выложенный том и выпустит над столом дым, притворяясь, что слушает.
Архивариус и сейчас сидел с сигаретой во рту. Гордон присел на стул, предназначенный для гостей, и тоже закурил. Было немногим за полдень, когда Штрассер взял тома и по очереди составил их один за другим обратно на полку. Закончив, он плюхнулся за стол, перечитал свои записи и какое-то время сидел, уставившись в потолок. Затем неожиданно подскочил, подбежал к полке, вслепую снял с нее какой-то том, полистал, вытащил из-за уха карандаш и что-то записал.
– Так я и думал, – пробормотал он, подошел к столу, поправил налокотники и наконец заговорил:
– Я готов, Гордон.
– Отлично.
Архивариус аккуратно разложил перед собой записи и посмотрел на посетителя:
– Вы не просили письменно, поэтому я не указал ссылки. Может, я что-то и вспомню, если это важно, но извините заранее.
– Мне не важно, когда, где и кем написана статья, Штрассер. Достаточно информации с ваших слов.
– Итак. – Тот расправил плечи.
