Архивариус поправил налокотники и козырек, выдвинул ящик письменного стола и достал гигантскую книгу. Открыл. Карточка карточек. Гордон прекрасно знал, что это сердце архива, в котором только Штрассер мог ориентироваться.
– Приходите к четырем. – Он взглянул на Гордона.
– К четырем?
– Если вам нужен письменный отчет.
– Письменный не нужен, Штрассер, вполне достаточно на словах.
– Если так, тогда приходите в полдень. Раньше никак.
– Я вернусь к двенадцати. – Гордон надел шляпу.
Он аккуратно закрыл за собой железную дверь, чтобы, не дай бог, не побеспокоить архивариуса.
И хотя все тело еще болело, двигаться было намного легче, чем вчера. Больше всего беспокойства причиняла рука. Рана на лбу уже не пульсировала, а когда Гордон натягивал шляпу на глаза, бинта и вовсе не было видно. Губы по-прежнему были вспухшими, но во время разговора уже не болели. При резких движениях почку еще простреливало, поэтому Гордон старался двигаться плавно. А вот рука… Он сунул ее в карман пальто и постарался не обращать на нее внимания.
На площади Луизы Блахи Гордон подождал трамвай. Сел у окна и принялся любоваться городом. По утренним улицам, коченея, ходили люди с поднятыми воротниками, в перчатках. Те, кто не взял перчатки, прятали руки в карманы или останавливались у торговца каштанами, чтобы немного согреться. Перед островом Маргариты стояли корабли на якоре, на реке тренировались отчаянные гребцы. Теперь на острове не встретить неповоротливых детей на трехколесных велосипедах, женщин с колясками, мужчин с газетой под мышкой или семью, которая в полном составе приходила сюда в хорошую летнюю погоду. Время от времени можно было заметить такси с туристом из гостиницы, которое сворачивало с острова, но в остальном здесь едва ли что-то происходило.
Гордон вышел на конечной остановке, на площади Кальмана Селла. Потому что именно здесь находилась табачная лавка, где можно было купить разнообразные зарубежные сигареты. И много чего еще, но об этом, конечно, знали только посвященные. Гордон подозревал, что Ковач, продавец, никогда не был на фронте, а если и был, то точно не вернулся инвалидом. Это был полный жизни, здоровый мужчина с румянцем на лице, усами и бородой, подстриженными с неслыханной тщательностью.
– Две пачки египетских, пожалуйста, Ковач, – поздоровался Гордон.
Мужчина полез под прилавок, немного покопался и достал сигареты.
– Еще что-нибудь желаете, господин репортер? – спросил продавец.
– Нет, спасибо, – ответил Гордон.
– Ну как же, вы даже не знаете, чего у меня только нет под прилавком. Много-много чудесных вещиц!
На этих словах он встал, вышел из лавки и повесил табличку «ЗАКРЫТО». Гордон наблюдал за ним, не скрывая любопытства, хотя и спешил. Ковач исчез за дверью служебного помещения, а затем вышел с двумя деревянными подносами и корзинкой из ивы в руках.
– Будьте добры, только посмотрите, – сказал он и разложил товары неопределенного происхождения перед покупателем. – Вот перьевая ручка «Паркер Вакуматик», штука в том, что вы видите, сколько в ней осталось чернил, вуаля, прошу любезнейше. Герман Клейн на улице Профета отдает «Мэйджор» за восемьдесят пенгё, я же – всего за двадцать девять. Также у меня есть парочка красивых часов от «Лонжин» и «Омега», даже и говорить не буду, за сколько я их продаю.
Гордон покачал головой.
– Тогда прошу покорнейше, извольте приобрести замечательные шелковые чулки для дамы. В магазине «Хейлиг», как вы знаете, значительно дороже. Чулки «Синьорина», тонкие как паутинка, всего за два пенгё. В «Хейлиге» такие же будут стоить триста пятьдесят, прошу покорнейше. Нет? Нет. Хорошо. Тогда, если это не надо, в кладовке у меня есть совершенно новое, еще не пользованное радио «Орион 44», отдаю недорого, собственно говоря…
– Ковач, мне нужно идти. Да и вообще я у вас, кроме сигарет, никогда ничего не покупал.
– Что правда, то правда, прошу любезнейше, но никогда не знаешь, когда вы соизволите передумать.
– Надежда умирает последней? – посмотрел на него Гордон.
– Как вы сказали?
– Не важно.
Ковач мгновенно убрал все товары и отпустил покупателя, тот вышел на площадь.
Пока он был внутри, площадь уже проснулась. Трамваи подъезжали один за другим, несмотря на то что был понедельник, кое-кто вышел погулять, направляясь в сторону парка Нормафа, мальчишки-газетчики пытались перекричать друг друга, домохозяйки шли по направлению к рынку на улице Фень. Гордон поспешил дальше. Он не любил Буду. Пешт по какой-то причине был ему ближе, там он чувствовал себя как дома, если можно было так сказать. Гордон протолкался к площади Сена и зашел в кофейню «Будайская крепость». Здесь тоже было шумно, все толкались, но делать было нечего – Вечей любил пить свой утренний кофе именно здесь.
