Я подошел к веселящейся компании. Принял очередную неискреннюю порцию соболезнований. Их почему-то мне, внуку, выказывали в большей степени, чем отцу.
— Можно тебя, папа, — его звание с едкой издевкой.
— Конечно-конечно, сынок! — мы отошли, но он по пути налил еще порцию виски.
— Это ты скорбишь так? — кивнул на стакан.
— А что? — добродушно хмыкнул. — У меня горе: папочка любимый помер, — ни капли сыновьей любви. — Осталось только оглашения завещания дождаться… — мечтательно закатил глаза.
Я криво улыбнулся. Неужели реально думал, что дедушка оставит ему влиятельную часть капиталов? Идиот.
Глаз зацепился за черное платье, в которое мать укуталась как в саван: с головы до пят. Нет, это не горе, это чтобы синяков видно не было.
Честно, задолбался уже реагировать. Если она сама не хочет уходить, что я могу? Насильно забрать их с сестрой из особняка? Причинить им не нужное добро? Бить отца, пока не убью? Может, так и сделать? Убить его нахрен и перевернуть страницу. Для всех нас.
— Бил ее? — повернулся, спрятав сжатые кулаки в карманы. Сорвусь и пиздить его прямо здесь начну.
— А ты спроси у матери. Есть ли у нее проблемы? Анастасия! — позвал маму с демонстративной нежностью. Она двумя ладонями сжала руку возрастной матроны и направилась к нам.
— Сынок, — обняла меня. Мать у меня до сих пор красивая женщина, хотя возраст к шестидесяти приближался. Блондинка, хрупкая и маленькая, только глаза грустные и старые. Я любил маму, но не понимал, почему она так держалась за отца, так любила его. Больше нас со Стасей. — Ты как?
— А ты как? — внимательно осмотрел доступные участки тела. Их совсем немного: лицо и кисти рук.
— Все хорошо, — нервно подтянула рукава и вжала шею в плечи. — Такое горе… Вроде готовились, а все равно неожиданно…
— Настя, — отец обнял ее за плечи, — наш Святослав волнуется за тебя. Скажи ему, что я тебя не бил.
— Конечно, — смущенно отвела глаза. — Что за глупости.
Я начал закипать. Отец всегда смелый на людях, доводил специально, хотел, чтобы сорвался и репутацию испоганил. Агрессор, несдержанный деспот, жестокий сын. Возможно, это так, но зачем об этом знать за пределами семьи…
— Братик, — меня под руку взяла Стася, уводя от родителей, — оставь их…
Сестра последние два года совсем не говорила со мной о личном, только смотрела грустными жалостливыми глазами.
— Долго с ними жить будешь? — спросил в сотый или даже тысячный раз. Я не понимал, сколько можно жить в душном доме пьяных и скорбных.
— Я не хочу оставлять маму, — медленно произнесла, улыбаясь чему-то своему. — А она не может без него.
— Скажи мне честно, — сжал ее руки. — Тебя нет? — смотрел испытывающе, но ощущал себя полностью бессильным. Если человек — жертва и не хочет выздоравливать, то тут никакими кулаками не исправить ситуацию. Я ведь мог остаться жертвой, но стал еще более жестоким, чем он.
— Нет, братик, все хорошо, — крепко обняла меня. — Ты грустный, — сменила тему привычно неожиданно. — Без нее у тебя глаза потухли.
— Не говори мне о ней, — покачал головой, клацнув челюстью. — Не говори… — Стася единственная, на кого я не хотел орать и кому не мог приказывать, но она и без этого понимала, что там у меня рана, и болит она до сих пор.
Я вышел на улицу, убежал ото всех, курил, пока легкие не захотелось выплюнуть. Два года прошло, а меня до сих пор трясло от нашей последней встречи, от воспоминаний, от глаз ее проклятых. Честных, невинных, красивых до одури. Они мне снились. Каждую ночь в холодном поту просыпался. Ненавижу ее. Ярину, свою законную жену, ненавижу!
Через неделю после похорон адвокат деда и его старинный друг пригласил нас на оглашение завещания. Собралось все благородное семейство: и близкие родственники, и дальние явились. Все жаждали урвать кусочек пирога.
— Я, Владислав Павлович Нагорный, — начал зачитывать завещание адвокат, — в здравом уме и трезвой памяти объявляю свою волю…
Началось все с мелочей: всем сестрам по серьгам. Кому домик у моря, кому море у домика, а кому-то лужица, коих у нас в Питере девять месяцев в году. Я слушал вполуха, пока не дошло до бизнеса и основных активов семьи.
— Генеральным директором и управляющим остается мой внук Святослав Игоревич Нагорный. Акции, денежные активы, все движимое имущество, принадлежащее мне, перейдет к нему, если…
И тут я напрягся. Все, у чего была приставка «если», мне жутко не нравилось. Что там дед еще придумал?
— Если мой внук, Святослав Нагорный, выполнит три условия в течение следующего года: первое, он будет женат на Ярине Дмитриевне Савицкой-Нагорной.
Я вздернул бровь: вот же старый лис! Я и так женат на Ярине. Уже семь лет, между прочим.
— Второе, проживать они должны на одной территории.
Вот сейчас в зале адвокатской конторы повисла гробовая тишина. Мы с Миром переглянулись. Вот это уже сильно.
— Третье, у них должен родиться ребенок мужского пола.
Да ёб твою мать! Вот это уже пиздец. Нет! Это лютый пиздец!
— Воля моя должна быть исполнена в течение года. Если этого не случится, то активы и управление капиталами перейдут во внешнее государственное управление.
