Переложила даже приборы. Странный обычай, наверное, что-то из древности. В знак любви. Неужели она тоже успела проникнуться этим чувством? И к кому, к своему невольному палачу.
Девушка ест и ест жадно. Я с удовольствием замечаю, как в ее крохотном ротике стремительно исчезают диковинные лакомства.
— Вы не голодны, супруг? Мужчина должен быть сыт, чтобы оставаться в добром расположении духа, разве не так?
— Я засмотрелся на вашу красоту.
Потянулся к тарелке, наколол какой-то кусок. Нервы напряжены до предела, есть не хочу совершенно, но разве откажешь жене? Острое мясо с горчинкой и привкусом миндаля. Странный соус, но любопытный. Леди Назирэ толкнула меня под локоть. Еле успел придержать тарелку свободной рукой. Было бы жаль ее разбить. Обернулся к соседке по столу. Та побледнела, смутилась своей неловкости.
— Простите, мне дурно, я вынуждена покинуть вас.
— Не смею задерживать.
Трюфель, икра, горячая ещё рыба. Горло сдавил жесткий спазм. Вдох сделать не получается, сердце пропускает удары. Взглянул магическим взглядом в тарелку. Пища отравлена, яд растекается по фарфору. Дышать. Невыносимо до рези хочется сделать вдох. Я эльф, могу и должен перетерпеть, над нашей расой не властны яды. Просто переждать дурноту и не сделать сейчас лишнего вдоха, пока не прошел спазм.
— Вам плохо? — жена взволнована, а я лишь махнул головой. Верх неуважения к женщине. Все смотрят. Скосился на свое блюдо, дворецкий первым понял мой скупой жест. Следом генерал, что пришел без эйтэм. Напряжены, возмущены, неподвижны. Мою жену волновать нельзя. Разговоры за столом текут в привычном всем русле. Внимание эйтэм отвлек на себя третий генерал.
— Вечер удался, не правда ли?
— Все чудесно! — влилась в разговор жена. С ужасом вижу, как она засасывает в себя и его тьму тоже. А сама на глазах веселеет. Будто бы с каждым словом пьет живительный эликсир. Так не бывает! Это влияние яда на меня! Морок. Но Элли, действительно, пьет из него тьму просто в беседе. Над столом взвиваются грязные разводы, они видны только магическим зрением. Жадно эйтэм поддерживает каждое слово генерала, так же жадно пьет тьму и не думает умирать. Пригубляет напиток из моего бокала, звонко смеётся, даже тряхнула своей головой, рассыпав по плечам длинные волосы. Бред. Или? Или что? На свадебный стол не подают вина, я принюхался, в бокале моей супруги вода. Нет дурмана, она весела сама по себе. И снова грохнула музыка.
— Потанцуем, любимый?
В улыбке мне чудится хитрый оскал дикого зверя.
— Как пожелаешь, — сиплю я, превознемогая действие яда.
Милая улыбка, ее рука на моем плече, вихрь танца словно бы поднимает над полом, движения эйтэм все уверенней, все смелей, в огненный вихрь слились свечи зала.
— Целуй меня, ведь сегодня мы празднуем свадьбу!
Горячий, пронзительный поцелуй сорван с нежных губ и снова играет оркестр все назойливой, все быстрей. Не успеваю удерживать ее в этом танце. Вальс давно превратился во что-то иное, быстрое, зазывное, полное истомы и сводящего с ума дурмана. Движения самые точные, привычные, разве чуть больше она ко мне жмется, чуть проводит кончиком пальца по моей шее, ниже буквально на сантиметр спустилась ее рука с моей талии.
— Душно.
— Пойдем в оранжерею, думаю, гости простят молодым эту вольность. Подышишь воздухом, передохнешь.
— С радостью.
Остановился в движении, придержав землянку за талию как раз напротив портрета прабабки Луизы. И чудится в нем мне насмешка и предостережения. Моя эйтэм, кто ты на самом деле, почему жива до сих пор и не думаешь увядать? Кто посмел отравить фарфор старой работы. Ты? Но где достала ты яд? Или это Назирэ в отместку за мою свадьбу?
— Эйтэм желает пройти в оранжерею.
Голос все так же срывается на излишне высокие ноты, яд ещё не покинул моего горла, тело знобит, а на лбу явственно выступил пот. "Я разберусь" — шепнул третий генерал, кивнув на тарелку. Приятно уметь читать по губам. Мой бывший друг проводит нас взглядом, полным смятения и тоски. Будто я увожу его трофей за собой, его добычу. Ну, уж нет, кто бы ни был рядом, а она только моя до самой черты. Только теперь я не уверен, кто умрет первым из нашей с ней пары.
Генерал
Лестница чудится неприступным препятствием, громко цокают каблучки бегущей зазывно вперёд любимой. Тонкая щиколотка, обнажившаяся из-под платья, зовёт поцелуй моих губ. А в оранжерее темно и пахнет дурманными пряными травами, где-то в саду поет одинокая птаха, порождение ночи и тьмы, славит луну, единственный свет, что ей доступен. Эйтэм бледна и немного дрожит, взгляд светлых глаз пугает, вынуждает тронуть холодные пальцы. Моя и только моя. Должно быть, я все просто придумал, чтобы унять грядущую тоску, смирить душу и сердце.
Такой поцелуй бывает, должно быть, один только раз, трепетный, страстный, пронзающий сердце насквозь. А может, это все ещё действие яда? Оттого мурашки бегут по спине?
