Чуть только созреет пшеница, мышь стебелек наклонит, отгрызет колос, сложит кучкой колосок к колоску, землей закидает - заготовляет корм на зиму. Голодные харьковчане с узелком за плечами бредут по осенним, раскисшим дорогам, холодные ветры насквозь продувают плохонькую одежонку, секут дожди; обессилев, понуро стоят посреди поля, под открытым небом, беспомощные, обреченные... Слоняются по окрестным селам, выменивают вещи на горсть зерна. Иные бродят по стерне, разгребают окоченевшими пальцами кучки земли, пока снегом не замело, выкапывают мышиные захоронки. Кому первому пришло это на ум, трудно сказать, голод научит. Рвали стручки акации, зерна перетирали на муку, мешали с мукой из липовых листьев, которая вяжет, пекли лепешки. Хорошо, если был рыбий жир, а если не было, сковороду натирали парафином. Ну а если попадались каштаны, так это уже роскошь...
В Буймир забрели две молодички, в грязи по пояс, усталые, переминались с ноги на ногу, не зная, куда бы ткнуться с убогим скарбом своим, в какие двери постучаться, в какую душу. На ту пору Перфил подвернулся, окинул опытным глазом прохожих - что с таких возьмешь? - и хмуро потащился дальше, не ответив на приветствие, нагнал страху на молодичек, боязливо покосившихся на его красный затылок... Пусть спасибо скажут, что не поволок к старосте. Правда, указание было не давать посторонним людям приюта - пока только мужчинам.
В те дни столько горя ветры гнали по дорогам, что кое-кто просто отворачивался от печального зрелища. О смерти говорили как о самой обыденной вещи - мертвецы, что шпалы, валялись на дорогах. Да и то сказать, у каждого над головой висела угроза. Гитлеровцы вешали харьковчан на балконах, на деревьях и все же не могли сломить дух непокорства, объявший город. Весть о том разлетелась далеко вокруг, да ведь и в селах было не менее тревожно.
Текля, встретив измученных молодичек, повела их к себе в хату, нагрела чугун воды, и путницы, улыбаясь сквозь слезы, смывали усталость с разбитых ног...
Мавра, боясь коснуться душевной раны - по себе знает, как это больно, - ни о чем не расспрашивала женщин, лишь заменила истлевшие рубашки их своими, хорошо, что дочка запаслась. Молодички нерешительно натягивали их, не зная, чем отдарить хозяев.
Льняное полотно приятно освежало, худенькие руки несмело тянулись к миске, спирало дыхание от горячей картошки, душистый запах подсолнечного масла дурманил голову. До глубины души трогало радушие хозяев, теплота, с которой их приняли. Со слезами на глазах взяли по куску свежего хлеба, и Мавра, которой хотелось сказать - последний хлеб едим, вовремя спохватилась... Жаль было смотреть на молодичек - глаза ввалились, на лице выпирали острые скулы, жилы на тонкой шее вздулись, губы потрескались...
От старосты строгий приказ был - не пускать в дом прохожих людей, не оставлять на ночь; если обнаружат в доме чужого - могут расстрелять всю семью. Староста, конечно, не сам придумал это - приказ комендатуры. Каждое нарушение приказа рассматривалось как саботаж, грозило расстрелом. Люди привыкли к этому и ничего не говорили пришлым, зачем зря их пугать. Путницы тоже свыклись с обстановкой - запрещено было ходить в села за продуктами, за это отвечали головой. Отчаянный народ пошел - мол, что с голоду умирать, что от фашистской пули.
Понемногу завязалась беседа, и прохожие молодички поведали хозяевам:
- Народные мстители взорвали немецкий штаб, гестаповцы за это все балконы превратили в виселицы. Казнили мирных жителей.
- На живых пленных гитлеровцы учат своих солдат орудовать штыком...
Звереет враг оттого, что не в его силах подавить сопротивление, ненависть голодных людей, ненависть без конца и края.
Мавра спрашивала, чем кормят население.
На изможденных лицах сквозь слезы пробилась горькая усмешка.
Ответила низкорослая, худощавая - правда, обе они были худенькие Мария:
- Главным образом свеклой, картошка теперь роскошь, о хлебе и говорить нечего...
- Как же дети?
- Немцы даже из детского дома забрали все продукты, обрекли детей на голодную смерть.
- Из больниц тоже...
- Дети набрали в парке каштанов, теперь пекут и едят...
Конечно, люди могли и не знать того, что поведение оккупантов никак не шло вразрез с приказами гитлеровского командования, в частности фельдмаршала Рейхенау: "Снабжение питанием местных жителей и военнопленных является ненужной гуманностью".
Дикий произвол и голод выгнали подруг из Харькова, - да где лучше-то?
На улице любой гестаповец мог взвалить вам на плечи свою ношу, заставить старуху стянуть с него сапоги...
Две подруги-библиотекарши, Мария и Анна, такие хилые, но выносливые, работали на складе, что находился на улице Красина.
Учителя, врачи, инженеры с ног падали, а ворочали тяжелые ящики, таскали на себе всякую кладь - военное снаряжение.
Хозяева вызывали доверие; подруги отдохнули, освоились и теперь охотно рассказывали о своем харьковском житье-бытье.
На складе они были под началом обер-инспектора Мюллера, немолодого уже, сухопарого и долговязого немца. Распоряжения он отдавал скрипучим голосом, очень напоминая этим дергача.