В доме все спали крепким сном. Зеленоватый луч осветил земляной пол, побежал по хате. Раздался громкий стук в дверь. Услышав властный голос старосты, Мавра кинулась в сени. В ту пору люди не раздевались, даже обуви не снимали. Текля засветила лампу. Грузная фигура старосты загородила дверь. За старостой ввалились Тихон с винтовкой и ефрейтор Курт с автоматом. Лоснились сытые лица. Хату обдало водочным перегаром. Стояли у порога, супя брови, в грозном молчании, словно выжидали, не то раздумывали, устрашающе водили по хате глазами. Все вокруг запугано, падает ниц перед ними, все покоряется им - день и ночь, - люди не имеют права усмехнуться без их разрешения! Убедившись, что ему не грозит никакой опасности, ефрейтор Курт выступил вперед. Кружило голову ощущение безграничной своей власти... Брезгливо водил по углам глазами - над шестом развешены валенки...
Мать с дочерью приникли друг к другу, Мавра встревоженно смотрела на начальников, - уж, верно, не с добром пришли. Те молчали.
Селивон шагнул к Текле, обдал водочным перегаром, испытующе поводил глазами по ее бескровному лицу. "Гм, да", - протянул загадочно. Усмехнулся, подмигнул, кивнув в ее сторону, - полюбуйтесь, дескать, на эту зловредную бабу. Уставилась, как на диво какое, на начальников, и не сморгнет, будто ей дела нет, что в их руках жизнь человеческая!
Было время, гремела на всю округу, Москва и та ее пригрела, газеты прославляли, радио жужжало - потешался над Теклей староста. Одним взмахом руки перевернула тогда Селивонову судьбу! А Селивон и в огне не горит, и в воде не тонет...
Староста, как и положено человеку государственному, не стал больше канитель разводить.
- Пришла бумага из гестапы, - объявил он Текле, - чтобы снять с тебя автобиографию...
Подметив, что это ничуть не подействовало на Теклю, Селивон вышел из себя:
- Земля гудит, а ты что? Помогаешь Красной Армии? Партизанишь?
Тихону не терпится доказать, что и он не безголосый в этом доме. Он тоже накинулся на молодицу:
- Допрежь активисткой была!
Селивон:
- Советскую власть защищала!
Тихон:
- Депутаткой была, на конференции ездила!
Селивон:
- Зерно давала на Красную Армию. Скот угоняла.
Тихон:
- Агитировала против немецкого командования!
Ефрейтор Курт имел случай убедиться в достойном поведении старосты и полицая, - наверняка ничего не забудет, коменданту передаст, на примете у начальства будут. Из кожи вон лезут староста с полицаем, чтобы выслужиться перед ефрейтором, дружно напали на зловредную бабу.
- Ты на легистрацию ходила? - задает вопрос Селивон.
И Тихон туда же:
- С партизанами гуляла? В лес ходила?
- За валежником дочка в овраг ходила, топить хату нечем... заступилась Мавра за дочь; та упрямо отмалчивалась, лишь с презрением поглядывала на полицая.
- Партизанам еду носила? А может, спала с партизанами? Или отправляла кого? Куда? - не унимался Тихон.
Текля как воды в рот набрала. Что даром слова тратить...
Тут Селивон внушительно заявил, что без разрешения полиции Текля шагу не имеет права ступить из хаты. Ни в лес, ни на луг, ни на реку.
- Если же пойдешь за валежником - будешь иметь связь с партизанами! пригрозил Тихон.
- Так, значит, на Псле и постирать рядна нельзя? - задала вопрос Мавра.
- Нельзя! - твердо сказал Селивон и обратился к Текле: - На работу не ходила?
- У нее руки от тачки покорежило, - поспешила прийти на выручку Мавра.
- Молчи! Не тебя спрашивают! - прикрикнул Селивон. - Чересчур говорлива. Волю взяла! Будто и не перед начальником стоит. Да ты знаешь, какого ты роду? Чья ты жена? Какой у тебя муж?
- Ага, партизан! - угрожающе подал голос ефрейтор Курт, шагнул к Мавре, обвел помутневшими глазами, приказал обыскать хату.
Поняв, что дело оборачивается из рук вон плохо, Мавра решила, что без хитрости тут не обойтись. Не столько за свою судьбу дрожала, как боялась за дочь. Не натворила бы беды, уж больно непокорлива. Мавра стала отпираться: слыхом не слыхала, где Мусий Завирюха... А что подался в эвакуацию, это все село подтвердит... Сам пан староста видел. Попал ли он в окружение или в дороге погиб, того не знает.
- Кто хотел, тот назад вернулся, еще и с лошадьми! - отрезал Селивон, имея в виду Перфила. - Никто, к примеру, не скажет, что наш конюх неблагонадежный человек.
Перфил пустил слух, что был окружен немцами, едва вырвался. Табун лошадей с собой привел. Селивон горой стоял за конюха - смерть грозила человеку... Другие проклинали.
Ефрейтор Курт, как попугай, кричал в лицо Мавре - партизан! А что еще мог он сказать?
Мавра стала уверять старосту и особенно ефрейтора, каким богомольным человеком был Мусий Завирюха, смирным да тихим...
- Не разводи агитацию! - сурово оборвал говорливую бабу Селивон.
- Он даже в церкви пел... Басом. Ирмосы выводил... Пускай вон пан староста вам, пане офицер, скажет, - словно не слышала окрика Мавра.
С горя и не так осмелеешь. Напрасно Текля пыталась остановить мать, чтобы не говорила чего не следует, отец испокон веку был атеистом, - Мавра ничего слушать не хотела - пусть вон люди подтвердят...
И Селивон сказал. Оборвал болтливую бабу. Развякалась тут.