— Довольно! Итак, в уставе покойного императора Петра Первого сказано, что солдат «есть лицо не-при-кос-новенное», — медленно, с расстановкой, произнес Ермолов, — и его по закону разрешается бить и проводить сквозь строй лишь по суду и определению военного суда командира отдельной части. А вы кто будете, милостивый государь? — вдруг резко повернулся к Чекалову Ермолов.
— Управляющий Контрольной палатой статский советник Чекалов… я… ваше высокопревосходительство… вы же знаете меня… — растерялся Чекалов.
— За что избиваете солдата?
— Не самолично, ваше высокопревосходительство, а с их разрешения, — указал на поручика Чекалов.
— Верно? — поинтересовался генерал.
— Так точно, позволил наказать самолично их превосходительству за дурное поведение сего весьма скверного в поступках солдата, — испуганно доложил поручик.
— Какому «превосходительству»? — с явным пренебрежением спросил Ермолов.
— Мне то есть, — объяснил Чекалов.
— А вы, сударь, без вопросов, вам мною задаваемых, в разговор мой с военнослужащим не вступайте! — оборвал его генерал. — А ну, принеси воды, живо! — крикнул он офицеру.
Тот бегом бросился в дом, а Ермолов повернулся к Мадатову.
— Сейчас поедем обратно! — И, не обращая внимания на Чекалова, растерянно взиравшего на него, спросил солдата: — Как фамилия?
— Сусекин, ваше высокопревосходительство, третьего карабинерного полка!
— За что измордовали?
Солдат вздрогнул и испуганно повел глазами на Чекалова.
— Виноват, ваше высокопревосходительство, я иху милость господином чиновником назвал… ошибся, первого года службы… — втягивая голову в плечи, пробормотал он.
— Изволите налить? — запыхавшись от бега и держа в руках кувшин с водою и стакан, спросил поручик.
— Полей ему! — кивнул Ермолов на солдата.
Поручик открыл рот, солдат в страхе скосил на него глаза.
— Умойся, Сусекин, и потом иди обратно в роту! Скажешь, главнокомандующий генерал Ермолов дал тебе отпуску на три дни, да вот, голубчик, возьми ассигнацию, — вынимая из кармана пятирублевую бумажку, сказал Ермолов.
— Ну, поливайте воду! — сверкнул он на поручика глазами.
Поручик стал торопливо поливать на руки солдату.
— Умылся? Теперь иди в роту, а вы, — обернулся Ермолов к трясущемуся поручику, — напишите о моем приказе командиру роты, а сами завтра пополудни… ровно в двенадцать часов дни, ко мне, в штаб… И вы, сударь, в тот же час явитесь ко мне без опоздания, — глядя на поникшего Чекалова, сказал Ермолов.
— Ваше высокопревосходительство, может, пожалуете в горницу, тут и через черный ход прилично, — засуетился Чекалов, но Ермолов так грозно и выразительно поглядел на него, что статский советник осекся и замолчал.
Главнокомандующий молча пошел обратно к калитке, сопровождаемый унтер-офицером. Когда он выходил на улицу, возле коляски была огромная толпа жителей, армян и грузин, через забор и щели наблюдавших всю эту картину.
Как по команде, все обнажили головы.
Ермолов и Мадатов в полном молчании уселись в коляску. Кучер тронул вожжи, и лошади рванули.
— Да-с! Теперь будет им кануперу от Алексей Петровича, — вполголоса удовлетворенно проговорил унтер.
Кабинет генерала был во втором этаже, и, несмотря на жаркий тифлисский день, в нем было довольно прохладно. Пахло свежей масляной краской.
Ермолов, губернатор Тифлиса фон Ховен и генерал Вельяминов сидели за широким и низким столом, заваленным бумагами.
Вельяминов читал бумаги и откладывал одну за другой прочитанные.
— Ну-с, господа, начнем беседу. Прошу вас, Отто Карлович, — обратился Ермолов к фон Ховену.
— Что ж, Алексей Петрович, беседа наша будет горька, а тема ее прискорбна. Все подтвердилось: статский советник Чекалов суть мошенник и лихоимец. — Фон Ховен сокрушенно развел руками и горестно продолжал: — То же скажу и о полицеймейстере Булгакове и приставах Накашидзе, Лапшине и Иванове третьем — взяточники и воры, корысть и лихоимство коих не имеют границ… Вот обличающие их документы, — указал он на кипу бумаг, которые читал Вельяминов. Тот кивнул головой. Ермолов молчал. — И, Алексей Петрович, конечно, я первый, как начальник оных мошенников, несу ответственность за свою слепоту и оплошность, — закончил губернатор.
— Все мы повинны в этом, и все вместе станем расхлебывать кашу, — глухо ответил Ермолов. — Ну, а Ванька-Каин? Какие о нем…
— Главнейший наиподлец и негодяй. Местные армяне отрекаются от сего подлеца и вора… — сказал Вельяминов.
— Да, этот грабитель похлеще и поумней остальных будет… — улыбнулся Ховен.
— Ему же и кнут похлеще! Он здесь?
— Так точно, Алексей Петрович, дожидается в адъютантской.
— Позвать мерзавца!
В кабинет вошел невысокого роста майор с хитрым и умным лицом и настороженным взглядом. Он молодцевато стукнул каблуками и, вытянувшись «во фрунт», четко доложил:
— Ваше высокопревосходительство, майор Корганов по вашему приказанию явился!
Вельяминов молча и испытующе смотрел на него, фон Ховен, не желая встречаться с ним взглядом, хмуро отвел в сторону глаза. Ермолов, приложив к уху ладонь, переспросил:
— Кто явился?
— Майор Корганов… — начал было вошедший.
