Но он видел, что она его не слушает. Устроившись за столом, она вскрыла конверт и погрузилась в чтение письма. Конверт лежал на клеенке – как оказалось, она купила новую клеенку с желтыми грушами. Она подлаживала тут все под себя. К холодильнику магнитиками прижаты фотографии, везде – на стульях и на посудном шкафчике – валяются книги. Пожалуй, помещение не помешало бы проветрить от сигаретного дыма, а пол – подмести. Возле мусорного ведра стояли пустые винные бутылки.
По комнате пронесся холодный сквозняк, и конверт заскользил по клеенке.
– Как у вас с отоплением? – спросил он, подойдя к металлическому радиатору и потрогав его рукой. Холодный. Радиатор висел под окном, выходящим на залив. Стояла высокая вода, и волны докатывались почти до песчаных дюн: они выплескивались на берег, стараясь захватить его, а потом обессиленно отступали.
– Никогда не надоест смотреть на это, правда? – сказал он.
– Что? – переспросила она, откладывая письмо. Она уже положила босые ноги на стул, и ее длинная шерстяная юбка соскользнула, обнажив голени. Кончиками пальцев она дотронулась до нижней губы, словно это было хранилище чего-то очень нежного и сокровенного.
– Вид из окна. Никогда не надоест смотреть.
– Совершенно с вами согласна, Донал.
– Плохие новости? – спросил он и тотчас же об этом пожалел. Он присел на корточки и крутанул вентиль на радиаторе.
– Не хотите чаю, Донал? – спросила она, поднявшись и подойдя к кухонному шкафчику. Сверкнули белые ноги, запачканные пятки, и он вспомнил, где видел ее прежде. На том дурацком рождественском представлении, на которое все обязательно должны были прийти и еще заплатить пять фунтов за видеозапись. Его дочь исполняла тогда танец снежинки с сонмом других снежинок, а в конце Коллетт вывела детей на сцену. И она была босая. Он подумал тогда, что она просто хочет сравняться с ними по росту, но и без обуви она казалась очень высокой. Это был очень эксцентричный поступок. Когда они ехали домой в машине, Долорес сказала: «Имея столько денег, Шон Кроули мог бы купить ей обувь».
– Я не буду пить чай, Коллетт, – сказал он. – Стравлю воздух в батарее и поеду.
– Простите?
– Радиатор не греет. Нужно спустить воздух.
– А. Да, конечно, – сказала она.
– Вы что, не заметили, что батареи не греют?
– Нет. Я их и не включала.
– Но скоро они вам понадобятся. У вас не найдется какой-нибудь тряпки?
Она принесла ему кухонное полотенце, и он обернул его вокруг трубы над полом. Крутанул вентиль, и на полотенце капнуло немного масла.
– Сейчас проверю вторую батарею и уйду, – сказал он.
– Спасибо, Донал.
Он подошел к двери в спальню.
– Вы не возражаете?
– Нет, конечно. Заходите, – сказала она.
Постельное белье переплелось в косу, простыня на резинке слетела, обнажив пожелтевший матрас. На полу – высокая стопка книг, превращенная в прикроватный столик с пепельницей наверху, в которой подобно червячкам свернулись два окурка. Комната в таком же беспорядке, как и у его Мадлен: из ящиков вываливаются предметы одежды, комод заставлен всевозможными спреями и флаконами. Там же стояло дерево для украшений, с которого свисали браслеты и ожерелья. Он дотронулся до серебряного браслета, тот тихонько звякнул и закачался. Окно в спальне выходило на их дом. Сквозь отсвечивающие стекла невозможно было разглядеть внутреннюю обстановку, и создавалось впечатление, что в доме никто не живет. Он чувствовал, что она смотрит на него, но, когда обернулся, она продолжала читать письмо.
Стравив воздух в батарее, он вернулся на кухню. Она сидела за столом, ее длинные волосы разметались по спинке стула. Она подобрала их рукой, сдвинув набок, и он увидел мягкий изгиб плеча. То был странный жест: так отодвигают занавеску, желая выглянуть наружу. Рука ее замерла и осталась лежать на волосах, голова наклонена вниз.
– Как поживают ваши дети, Донал?
Этот вопрос прозвучал столь прямолинейно, что он было подумал – уж не в курсе ли она о беременности Долорес? Но нет, ведь живот еще практически не видно. Может, Коллетт как-то догадалась? И ожидает, что он похвалится этим?
– С детьми все прекрасно, – ответил он.
– Я знаю только Мадлен. Она участвовала в постановке, которую мы готовили в городском центре. Она тогда была еще совсем маленькой, и у нее был такой дивный высокий голос.
– Они танцевали танец снежинок, – сказал он.
– Совершенно верно.
– Ну да, – сказал он, вытирая руки о полотенце. – Теперь ей тринадцать, и она уже не такая лапочка.
– О! – Коллетт отпила из чашки, широко раскрыв глаза. – Так она у вас бунтарка, Донал?
– Можно сказать и так.
– Нужно беречь наших бунтарей и бунтарок, потому что в итоге именно они и будут нас защищать. По крайней мере, я на это надеюсь, – сказала она. – У меня тоже есть свой бунтарь, мой средний сын Барри. Мы отправляли его в школу-пансионат в Дублине, но его оттуда выгнали. Теперь учится в школе Святого Джозефа, потому что это единственное место, где его согласились принять.
– Меня эта школа вполне устраивала.
