Часа три спустя этот человек, уже одетый, как пристало господину благородного происхождения, катил по Адмиралтейскому проспекту в наемной карете. Время было не то чтобы раннее – трудовой люд уже поднялся, но и неподходящее для визита в приличный дом. Господин смотрел в окошко экипажа на уличную суету и машинально вертел на пальце перстень – серебряный, довольно крупный, с печаткой, изображающей букву «N» в завитках. Когда он находился в госпитале и потом плыл к Санкт-Петербургу, этого перстня у него не было.
Не доезжая Обухова моста, он вышел из экипажа. Нужный ему дом стоял возле особняка откупщика Саввы Яковлева, творения самого Растрелли, и лишь немногим уступал ему в великолепии. Дом, куда спешил господин, примыкал к яковлевским владениям, хотя места занимал поменьше и не имел большого сада, но точно так же смотрел на реку и имел роскошный фронтон с горельефом на греческий лад.
Собственно, к парадному подъезду господин, прибывший из Кронштадта, и не рвался. Он предпочел высадиться у ворот, за которыми были службы. Дворнику, что уже мел улицу, он сказал несколько слов, после чего тот поклонился и убежал. Минут пять спустя появился служитель, повел господина через двор, и вскоре оба, пройдя узким коридором для дворни, оказались в пустой анфиладе, убранной роскошно и со вкусом: во всех ее помещениях висели дорогие картины, небольшие, но в хороших рамах, стояла инкрустированная или позолоченная мебель. Это были парадные покои, куда с утра даже девки, чтобы смахнуть пыль, не заходили, и люди там появлялись только при больших приемах.
Дорогу к кабинету господин знал, отстранив служителя, пошел сам. Из анфилады он попал на лестницу, площадка которой была уставлена растениями в кадках, поднялся в третье жилье и вскоре оказался в приемной перед дверью кабинета. Над этой дверью, украшенной резными изображениями мечей, ключей, корон, секир и фонарей красовалась надпись, как в римском жилище времен цезарей: «Salve».
Надо полагать, о посетителе было уже доложено, потому что он вошел без стука.
В глубине большого парадного кабинета сидел за столом некий господин, весьма пожилых лет, невзирая на ранний час, чисто выбритый, в опрятном парике, занятый работой – чтением толстой книги и выписками из нее. Он встал – тут оказалось, что на нем нечто вроде свободно спадающей синей мантии с широкими рукавами, под ней – длинный камзол, расшитый теми же знаками, что на двери, только совсем крошечными, простые порты, белые чулки и туфли со стальными пряжками.
Все предельно скромно в его одеянии – вся роскошь проявлялась в обстановке, в большом глобусе, стоявшем на особом столике, в картинах и мраморных бюстах, расположенных симметрично вдоль стен, между книжными шкафами, в бронзовом письменном приборе тонкой работы – между чернильницами стоял, словно поднимаясь из пенящихся волн, четырехвершковый Нептун с взвихренной бородой и с трезубцем. На каминной консоли лежали предметы, мало подходившие к прочему убранству: циркуль, угломер, линейка, молоток, мастерок. Они были разложены в строгом порядке, на равном расстоянии.
На столе стояли два серебряных подсвечника, каждый – на три свечи, и свечи горели – по странному хозяйскому капризу четыре окна были закрыты белыми ставнями, словно бы дневной свет мог помешать ему сосредоточиться.
Господин в мантии встал, и далее началось нечто вроде балета: гость и хозяин, двигаясь друг к другу, сделали равное количество медленных шагов, и остановились. Господин в кафтане поднес правую руку к горлу особым образом, с локтем не уровне плеча, четыре пальца сжав вместе а один нацелив себе в кадык. Постояв так секунды две, он отвел локоть чуть назад и руку опустил. Кабы не сверхъестественная серьезность на лице, этот жест бы напомнил известное моряцкое баловство – осушить чарку с водкой, поставленную на сгиб поднятой таким же образом руки, ни капли не пролив.
– Nemo… – сказал хозяин.
– …obligatur, – продолжил гость. – Salve, Vox Dei.
– Salve, Vir Nobilis.
Они протянули друг другу руки. Соприкосновение было воздушным – казалось, о твердости и решительности истинно мужского рукопожатия этим людям неизвестно, или же они избегают проявления грубой силы. Но каждый на мгновение скрестил средний палец с указательным, положив его сверху, – и два одинаковых серебряных перстня оказались рядом.
Тени четко рисовались на белых ставнях, словно залитые тушью. Два профиля – один высоколобый и курносый, другой со скошенным лбом, тонким орлиным носом, провалившимся ртом и торчащим подбородком.
– Так, – сказал носатый хозяин кабинета. – Благополучно ли ты добрался, Vir Nobilis?
– Да. Без приключений.
– Кто победил?
– А вы тут, в столице, еще не знаете?
– Я слыхал лишь, что началось сражение. И потом не покидал кабинета. Садись, рассказывай.
Приобняв за плечи гостя, хозяин усадил его в кресло, но тот явно не желал долгой неторопливой беседы. Он был беспокоен, теребил пальцы, а на почти отцовскую заботу хозяина ответил лишь взглядом.
