По его соображению, Ефимка должен был видеть и драку с бешеной коровой, и побег. Догадавшись, что товарищ попал в беду, Ефимка должен всеми способами спешить на поиски Михайлова и Новикова. Умнее всего – бросить лодчонку в прибрежных кустах Крестовского острова да нанять лодку с хорошими гребцами, сколько бы ни взяли. Но даже если все произойдет стремительно, и Ефимка догадается объяснить Михайлову, что Ероха выполняет поручение сенатора Ржевского, а Михайлов поедет к Ржевскому, который, конечно же, будет без задержки допущен в елагинский дворец… Как Ероха ни прикидывал, а получалось – подмога явится не ранее обеда…
Значит, следовало самому себя вызволять. Покамест жив.
Спасаясь от холода и сырости, Ероха быстро ходил взад-вперед перед строем огромных бочек. Помаявшись и дойдя до зубовного перестука, Ероха вдруг сообразил покопаться в корзинах с бутылками – а вдруг там не одна солома, вдруг на дне есть какая мешковина?
Мешковина, к счастью, отыскалась – в виде небольших тряпиц. Было их больше дюжины. Тут Ероха вспомнил моряцкое умение вязать узлы. Найдя при корзинах еще и веревочки, он смастерил нечто вроде камзола, потом кинул взор на солому и присвистнул. Солома-то греет!
Немного погодя он пожалел, что в погребе нет зеркала. Напяливв мешковинный камзол и запихав в него сзади и спереди солому, натолкав ее тоже и в порты, Ероха напоминал себе театрального дикаря.
– Шалишь! – сказал он незримой планиде. – Я вот еще рукава приспособлю!
– До обеда замерзнешь, как попрошайка на паперти, – отвечала раздосадованная планида. – Выпей, дурак!
– Нет!
Наука говорить «нет» оказалась не такой уж сложной. Знай долби одно! Хватило бы лишь упрямства.
Но сколько же можно мерять шагами длинный погреб? Ероха в конце концов присел отдохнуть подальше от источника холода, на лестничные ступеньки, обхватив себя руками.
Страшно мерзли босые ноги, совсем одервенели. От холода и голова у Ерохи почти перестала работать. И выползло из памяти ощущение жара, который в виде глотка водки катится вниз, к желудку. Ничего сладостнее, кажется, и на свете быть не может!
«Этого Ржевский предвидеть не мог, – подумал Ероха. – Кабы он видел меня сейчас, сам бы сказал: выпей, мичман Ерофеев, не то пропадешь!»
Ероха, затосковав, пошел к корзинам. Он уставился на бутылочные горлышки, запечатанные сургучом, уверяя себя, что одна бутылка не ввергнет его в запой. Планида в небесах от счастья била в ладоши.
Рука потянулась сама, пальцы охватили пыльное стекло. Пузатенькая бутылка полезла из соломы…
– Эх… – вздохнул Ероха. – Небось рублей по десяти бутылочка… Долбать мой сизый череп…
«Да отколупай ты сургуч наконец», – шептала в уши планида.
– Черт бы тебя побрал! – заорал Ероха и запустил бутылку в стену благородным «потеттатом».
Это была дальняя стена – в том конце погреба, откуда тянуло холодом. Невольно уставившись на мокрое пятно, Ероха приметил некую полосу сверху вниз, которая до сей поры как-то сливалась с очертаниями бочки на высокой подставке. Что-то в этой полосе показалось ему занимательным. Он подошел поближе и понял – это дверной косяк. Дверь была видна лишь частично, однако Ероха оценил ее прочность и хмыкнул – доски, кажется, не очень толстые, можно бы и ногой вышибить.
Но подобраться к двери было непросто – бочечная подставка мешала. Спихнуть же огромную тяжеленную бочку Ероха не мог – для этого бы понадобилось с дюжину таких, как он.
Однако всякий моряк находчив. Да и станешь находчивым поневоле, проводя жизнь среди блоков, вантов, штагов и прочих затей, входящих в такелаж парусного судна, которые в шторм портятся непостижимым образом и требуют порой очень скорой и потому хитроумной починки.
– Ну, господин Елагин, прости дурака! – сказал Ероха и открутил бочечный кран.
Темное вино потекло на пол.
– Ах, дура я, дура бестолковая! – запричитала планида. – Ведь в этой-то бочке и вина осталось не более десятка ведер! Ахти мне, уйдет ведь, трезвым уйдет, непременно уйдет!
Ероха прикинул, куда распространяется лужа, и отошел подальше. Текло медленнее, чем бы ему хотелось. Он подскакивал и притоптывал, чтобы согреться. И с неудовольствием видел, что пол в погребе неровный, лужа скапливается как раз у заветной дверцы.
Наконец слетели с крана последние ленивые капли. У Ерохи появилась возможность, протиснувшись к стенке и упершись в нее спиной, ногами спихнуть бочку с ее тяжелого постамента. Задача была нелегкая – ну так и выхода другого не имелось.
Шипя и рыча, Ероха пихал в торец проклятую бочку. Она продвигалась не более одного вершка в час! Польза от этого была та, что он весь взмок и уже не замечал холода. Наконец повисшая в воздухе часть бочки перевесила.
Шлепая босиком по морю красного вина, Ероха подготовил плацдарм для вышибания двери.
