Ржевский наблюдал за этой парочкой, пытаясь разгадать, из-за чего повздорили Александра и Михайлов. Александру он знал как даму мирного нрава, не склонную затевать склоки, хотя упрямства и ей было не занимать. Чего ей делить с флотским офицером, человеком не ее круга, сенатор не понимал. Конечно, офицеры были обычными гостями в лучших домах столицы, но Михайлов не походил на светского кавалера; в гостиной он был бы таким же чужеродным телом, как слон в посудной лавке. Его место – на корабле, там его норов найдет применение. Его место – на войне…
Тут Ржевский всего лишь на секунду предался зависти к плечистому упрямцу, немногим старше тридцати лет, и уже отцу пятерых дочек. Не то чтоб сенатору своих детей было мало, не то чтоб в ширине плеч он видел великое достоинство, а просто ясно было – этот человек живет в простом мире, с простыми заботами, его понятие о чести и Отечестве не обременено всякими подвесками, как дамский шатлен, и там, где господин более образованный и нахватавшихся европейских идей, будет терзать свою душу выбором, этот будет действовать без затей и сомнений, зато сразу и решительно.
– Я не стану забивать ваши головы, господа, всякими ненужными подробностями, довольно уж того, что моя собственная от них пухнет, – сказал Ржевский. – Вам довольно знать, что до вмешательства шведских интриганов в России были свои две масонские системы – английская и циннендорфская. Английскую возглавлял господин Елагин…
– Елагин! – хором повторили Михайлов и Новиков.
– А циннендорфскую – генерал-аудитор Рейхель. Незадолго до визитации шведского короля они объединились в одну, названную великой провинциальной, формально она подчинялась берлинской ложе «Минерва». Великим провинциальным мастером стал господин Елагин. Когда после этого злосчастного визита в столице был образован шведский капитул, который должен был возглавить Куракин, но передал должность Гагарину, сие не всем здешним масонам понравилось. А еще менее понравилось, когда в восьмидесятом году герцог Зюдерманландский самочинно провозгласил себя великим провинциальным мастером двух масонских провинций – к одной из них причисляется Россия. Тогда датские и немецкие ложи «строгого наблюдения» отказались признать его главенство и публично осудили самоуправство. Ложи Елагина и Рейхеля тоже возмутились, хотя и не все.
– Это хорошо, – сказал Новиков. – И я бы тоже возмутился.
При этом он смотрел в лицо Ржевскому очень внимательно, а правая рука уже лезла в карман кафтана.
Ржевский забеспокоился – что там может быть у этого круглолицего великана? Но на свет был извлечен всего-навсего небольшой альбомчик и пристроен на колено.
– Итак, что мы имели в начале сего десятилетия? С одной стороны, ложи Елагина и Рейхеля, в которых проказ герцога сильно не одобряли. А с другой – Капитул Феникса. Это было нечто вроде тайного правления для российских лож шведской системы. Он был, собственно, и ранее, но тогда звался петербургским капитулом, капитулом Петрополитанума. Им командовали из Стокгольма – сперва сам шведский Густав, а с восьмидесятого года – его милый братец, которому Густав передал должность Великого мастера, гроссмейстера.
– Батюшки, сколько ж у вас там великих? – удивился Новиков. – Куда ни ткнись – одни великие.
– Вот тоже нашли себе забаву – друг дружку великими титуловать, – добавил Михайлов.
Ржевский засмеялся было, но смех обратился во вздох.
– А как иначе? Коли идея всеобщего благоденствия – великая, то и господа исполнители должны соответствовать.
– А вы сами, сударь? – прямо спросил Михайлов. – Вы-то к кому принадлежали?
– А вот как раз к ложе «Латона» и к Капитулу Феникса я и принадлежал. Недолго, правда, хотя мне там сулили чины и звания. Сперва не устоял перед соблазном, был и надзирателем префектуры, и президентом капитула, и префектом капитула. Но опомнился и оставил эти затеи другим.
– Почему? – Михайлов был непреклонен.
– Да беспокойство одолело – слишком много суеты с театральными приемами и слишком много помышлений о власти. А мне власть одна лишь нужна, господа, – в своем доме и над сердцем любимой женщины. Видите – прямо говорю. Я по натуре незлобив и сентиментален, ежели рядом со мной грызня за звания – я лучше в сторонку отойду. Но при этом буду внимательно наблюдать.
– Когда ж вы отошли в сторонку? – не унимался Михайлов, хотя Новиков уже толкал туфлей его валяный сапог, искренне полагая, что Ржевский этого не заметит.
