Ржевский указал рукой на кресла, сам присел к столу. В компании двух моряков, один из которых был атлетического сложения, а другой попросту огромен, сенатор казался хрупким, почти невесомым, и его прирожденное изящество казалось более свойственным сильфу, а не человеку.
– Я, господин Ржевский, и есть тот самый капитан второго ранга Михайлов, служу на «Мстиславце», сейчас вот лечусь. А товарищ мой – отставной капитан второго ранга Новиков, – сообщил атлет, почему-то сердитым голосом.
Он, повинуясь красивому жесту длиннопалой руки, сел в кресло, широко расставил ноги и не сразу сообразил, куда девать толстенную трость. Великан сперва внимательно оглядел второе кресло, потом отважился и уселся примерно так же.
– Ранены у Гогланда? – предположил Ржевский, глядя на ногу в обрезанном валяном сапоге. – Я не знал…
– Кабы рана! Раной хоть гордиться можно. Хуже. От ничтожной причины возникло воспаление, пришлось резать. Но я уже бодр и скоро вернусь в строй, – пообещал Михайлов. – Вы звали меня, потому что беспокоитесь о господине Нерецком, так?
– И о нем, и о других людях, вовлеченных в интригу, в коей они, простите, ни уха ни рыла не смыслят, – сказал сенатор. – Судя по тому, что вы гонялись за господином Майковым, вы в ложе «Нептун» не состоите?
– Боже упаси. Я честный офицер, мне довольно моего корабельного начальства, в ином не нуждаюсь, – прямо и просто ответил Михайлов.
– Вы очень верно определили нынешнюю беду. А вы, господин Новиков?
– А меня не звали, – Новиков вздохнул и развел руками.
– Ваше счастье. С ложей «Аполлон» тоже никаких дел не имели?
– Нет, – хором ответили Михайлов и Новиков.
– А вы хоть туманно представляете себе, в какую интригу влезли?
– А вы? – вдруг спросил Михайлов. – Мне сдается, именно вы, господин сенатор, еще не поняли всей мерзости, которую они затеяли!
– Я знаю одну сторону этой мерзости, а вы – другую, – преспокойно отвечал Ржевский. – Сейчас мы соединим их вместе и получим общую картину. С вашего позволения, начну я.
– Извольте, сударь, – косясь на Михайлова, сказал Новиков. – А про мерзость вы точно сказали – сам в этом вчера вечером убедился… в госпитале…
Ржевский кивнул Новикову и с любопытством посмотрел на Михайлова.
Он догадался, что ночью в лодке, куда втащили мокрую Александру, были не только разговоры о похищении и погоне, что-то еще произошло – уж больно милая Сашетта не желала встречаться с Михайловым. Недовольный человек, сидевший перед сенатором в простом кафтане (постеснялся надеть белый мундир к валяным сапогам), причесанный без излишеств, имел густые насупленные брови и глубоко посаженные темные глаза, довольно выразительные. И сейчас эти глаза красноречиво заявляли: господин сенатор, второго такого упрямца, как я, не скоро сыщешь. Была в этом лице заметная неправильность. Ржевский, как все образованные люди, учился рисованию, и его учитель предупреждал: правая и левая половины человеческого лица несимметричны, об этом надобно помнить и не удивляться, когда портрет кажется каким-то кривым, дело не отсутствии в мастерства художника, а в лице. Тот, кто взялся бы изображать Михайлова, имел бы сильный соблазн как-то уравновесить его физиономию. Попытка, может, и удалась бы, но физиономия, обретя правильность, утратила бы чуть неуклюжее обаяние.
– Итак, что вы оба знаете о начале войны, господа?
– Знаем, что шведский король в уме повредился, – сразу ответил Новиков. – Пусть наша армия турку бьет и с юга не скоро вернется, да флот-то весь тут, не успел уйти. Даже та часть эскадры, которая чуть до Дании не дошла, успела вернуться.
– А о том, что эта война была задумана более десяти лет назад, не догадываетесь?
– Теперь догадываемся, – буркнул Михайлов. – Но отчего он столько ждал?
– Сейчас поймете, сударь. Вы помните, что одиннадцать лет назад, также летом, шведский Густав побывал в Санкт-Петербурге? Ему тогда наши высокопоставленные масоны устроили торжественное чествование в ложе «Аполлона», вовсе не побеспокоясь, что свой праздник низкопоклонства учинили в день победы под Полтавой. Забыть, имея дело со шведами, про Полтаву, – это еще уметь надобно. А, может, тем они показали королю, на чьей они стороне.
– Вот ведь сволочи! – как и следовало ожидать, возмутился Михайлов.
– Погодите. Не все масоны – предатели, и не все участники того приема сознательно предпочли Швецию России. У них тоже есть различные течения и системы, про кои долго рассказывать. Вам довольно знать, что ныне самая влиятельная – система «строгого наблюдения». Ее адепты полагают себя наследниками французских рыцарей-тамплиеров, то бишь храмовников. Особенность этой системы – хранение тайн, отказ от общения с ложами других систем, но главное – безусловное повиновение начальникам, что управляют масонским орденом. Помните правило иезуитов?
Моряки переглянулись – таким вещам в Корпусе не обучали.
