Адресовался ли этот призыв Нерецкому – Александра не поняла. Когда из воды торчит одна твоя голова, очень трудно понять превратности морского сражения – а началась именно схватка, с попытками взять вражеское судно на абордаж.
Но вторая лодка имела лишь двух гребцов, и шлюпка, самую малость отдалившись, стала уходить в шесть весел, нагнать ее было уже невозможно.
– Пустите меня на берег, я бегом! – потребовал молодой резкий голос. – Я догоню и все узнаю!
И впрямь, имело смысл преследовать похитителей Нерецкого берегом.
– Ефрем, к спуску правь! – приказал мощный бас. – А второго кавалера они тоже выудили?
– Да вот же он!
– Эй, кавалер, хватайся за весло, вытащим! – крикнули с лодки Александре. – Да не бойся – свои!
– Я люблю тебя, Мурашка, – сказала Мавруша, в который уж раз. – И всегда буду любить. Ты мне как сестра.
– И я тебя, Сташка, люблю.
– Так отчего ты молчишь? Отчего ты мне не расскажешь, что с тобой творится? Думаешь, я глупенькая, не пойму? Оттого только, что я еще никогда и ни с кем не целовалась? Ну, что я могу для тебя сделать?
Поликсена не ответила. Она не хотела вспоминать былое. Мавруша с неуемной жаждой дружеских излияний уже становилась навязчива, а Поликсене более всего хотелось бы оказаться в обществе женщины пожилой, этакой доброй бабушки, которая не допытывалась бы подробностей, а сказала попросту: вот здесь ты, голубушка, будешь жить, под моим теплым крылышком, тут будет тебе хорошо, и это уж навсегда.
Как большинство смольнянок, Поликсена не знала, что такое родной дом, не знала материнских забот, и хотя отменно разбиралась в древнегреческих колоннах и орнаментах, не умела жить среди людей. Ей требовалось сейчас одно – чувство безопасности, а его-то в доме Александры и не было. Поликсена понимала – ее приютили, как ту кошку, что живет на конюшне, взяли в дом ради Мавруши и христианского милосердия, но это милосердие не беспредельно. Сейчас Александра занята своими делами, но когда появится ребенок – она непременно отыщет московскую родню Поликсены. А возвращаться в Москву нельзя – лучше умереть.
Плохо все сложилось у смольнянки, очень плохо. Не приучи ее наставницы к возвышенному образу мыслей – она бы вцепилась в невенчанного супруга зубами и когтями, шум бы подняла на всю столицу, и плевать на его роковую любовь – коли постараться, то удалось бы его привести под венец. А вот не смогла – было в ней сильнейшее убеждение, что нельзя становиться на пути подлинной любви, а коли окажешься между двумя созданными друг для друга сердцами, непременно нужно отступить. Итог же таков – дитя под сердцем и порог монашеской кельи впереди. Поскольку лучше в келью, чем к родне.
Угловая комнатка, где жили Мавруша с Поликсеной, была довольно далеко от гостиной, но и сюда долетел шум. В жилище госпожи Денисовой творилось нечто невероятное, дворня носилась взад и вперед. Вдруг влетела горничная Танюшка:
– Барыня велела взять турецкий таз!
Этот огромный медный таз, со сложным узором насечкой по краю, прислал брат покойного мужа Александры с турецкой войны – он тогда всю родню оделил военной добычей. Она отдала таз в пользование Мавруше, и вот он понадобился.
– Что случилось? – спросила горничную Мавруша.
– Ах, сударыня, такое, такое! – Танюшка скрылась с тазом, а Мавруша сказала подруге:
– Ты будь тут, а я схожу погляжу. Сдается, гости. Но ведь она гостей не ждала…
Мавруша ушла и пропала.
Поликсене было нечем заняться. Она подсела к большим пяльцам, на которые была натянута недавно начатая Маврушей вышивка, но сделав несколько стежков и поняла, что портит работу. На этажерке стояли мольеровы комедии, вольтеровы трагедии, Расин, Корнель, Сумароков – Мавруша не представляла себе жизни без пьес: читая, она устраивала в голове настоящий спектакль с декорациями и костюмами. Однако желания читать у Поликсены не возникло. Она сама не знала, чего желает: со Сташкой, тягостно, без Сташки – уныло.
А шум не утихал – там, за дверью, творилось нечто любопытное, настолько, что Сташка ушла и пропала. Поликсена подумала – и вышла из своего заточения.
Все двери были отворены, раздавался голос Сашетты – звонкий и радостный. Поликсена впервые слышала, чтобы госпожа Денисова говорила так громко. Это был прямо-таки детский восторг!
Поликсена пошла на голос. Зачем – неведомо. Александра ей не очень-то нравилась – слишком деятельная, самоуверенная, слишком нарядная, бог весть что о себе вообразившая лишь потому, что малюет акварели с цветами. Поликсена совершенно не видела в ней возвышенных чувств – одно кокетство с кавалерами. И будущее Александры казалось ей самым заурядным – разумный брак с человеком того же круга, который может быть в семейной жизни добрым товарищем, не более, без самозабвенной страсти, и на что ей страсть, без жертвенной любви – да ей и не понять таких слов…
Казалось бы, не все ли равно, отчего хохочет эта женщина? А вот нет – какая-то пакостная сила влекла ее, глумливо подталкивая: иди, смотри, иди, смотри!
