Николай Андреич и в самом деле был обнаружен мною у Коли, на нетопленой его террасе. Перед ним на столе, укрытом прожжённой кое-где клеёнкой, развалом лежали листы с пометками. Другая часть листов была сложена в стопку и придавлена стаканом.
– Здрасьте, Костя! – улыбнулся он, завидев меня. – Проходите, присаживайтесь! – Его лицо было осунувшимся, в тенях, но спокойным. Я бы даже сказал – уверенным.
Я сел на табуретку и оглядел обитые фанерой стены.
– А Коля где?
– Коля? – удивился Тузин. Видно, он ждал от меня Другого вопроса. – Коля в школе… А я вот, видите, собираю пожитки! Стыдно проныть свою жизнь до дыр! Поеду в Москву.
– Вот как?
– Костя! Старая Весна – это хранилище поэтического вещества! А человеку нельзя слишком сильно опираться о поэзию. Из лирики не делают трости. Однажды надо выйти и начать жить!
Я разглядывал фанеру стен со ржавыми потёками вокруг гвоздей, такую вечную и неизменную, и думал, как же Тузин будет без Коли, без всего нашего содружества, соприкасавшегося каким-то краем – я это чувствовал – с Илюшиным Духом истины?
– А знаете что! Надо выпить! – придумал Тузин и решительно сложил в стопку свои исчерканные листы. – У Коли тут одна дрянь, я уж проверял. Наливка у нас в тот раз не пошла. Может, у вас чего-нибудь есть? Утром, конечно, не хорошо, но вечером-то меня уже здесь не будет!
У меня завалялась бутылка коньяка, ещё из тех, что подарил, возвращая машину, Петя. Я сбегал за ней в бытовку и принёс Тузину. Он радостно растормошил горлышко, плеснул в непрозрачный от холода Колин стакан: «Не предлагаю – вам ведь ещё за руль! Пью как лекарство!» – и хлопнул.
– Куда же вы отправляетесь? – сказал я, невольно улыбнувшись на смешной его жест. Как подросток, сплавивший родителей на выходные, он праздновал волю.
– Э, Костя! Всё устроилось за нас! Судьба сама плетёт коклюшки! – отозвался он, прикрыв ладонью обожжённые губы. – Представьте, вчера вечером, почти уже ночью, звонит мне Антон Семёныч, ну тот самый, покровитель мой. Говорит: дурить-то хватит! Мол, у меня как раз под твои художества окно образовалось. Только, мол, надо ввести в пьесу любовь-морковь. А то уж больно на Весну твою у меня актриса подобралась роскошная! Вот, видите, сел – ввожу! – Он стукнул ладонью по бумаге и, откинувшись на хлипкую спинку стула, улыбнулся.
– Знаю, вы меня осуждаете. Ну что вам, Костя, сказать в своё оправдание? Поглядите, что мне здесь? Безденежье, тоска от Жанкиного хамства, от этих детских полуизмен! И вдруг говоришь сам себе: а что я теряю? Всё равно отнимут – и театр, и жену, и природу, и совесть. Умер пёс с моим именем. И в ту же ночь, как ангел, – Антон Семёныч!
В этот миг полстакана коньяка добрались до его сердца и развязали остававшиеся узлы.
– Наконец-то буду жить! – блаженно пропел Тузин и потянулся, хрустнул пальцами. – Спасибо Жанне Рамазановне. Спасибо вашему Пете. Мы с Ириной совсем было заскучали. А оказывается – всё впереди. И доблести, и подвиги, и слава! Спасибо Тузику за его невинную жертву! А кстати, вы знаете, Костя, как у нас появился Тузик? Ирина взяла его с собой из Горенок, когда мы поженились. Символично! – проговорил он и задумался. Как-то вдруг сломалось его настроение.
– Мотя с вами, как я понимаю, не поедет? – спросил я, когда мы намолчались вдоволь.
– Да вот пока не получается! – сказал Тузин, уводя взгляд в окошко. – Потом-то я их протащу… Только Мотьке не говорите! – прибавил он просительно. – Вы ж её знаете. Возьмёт кривую саблю и зарежет. Наврите чего-нибудь! Скажите, в санаторий уехал!
– Если спросит – врать не буду, – сказал я.
– Ах, ну да! – Тузин хлопнул себя по лбу. – Вы же, небось, решили, что в перспективе у вас с ней может быть новая жизнь! Вот что, Костя, не придумывайте! Вы не сможете полюбить Мотю, потому что вы – философ. София фило. Вы любите мудрость, а Мотька – амбициозна. Вы не можете любить амбициозного человека, потому что он предан суете. Как вам любить суету, когда вы уже любите мудрость? Да и она, если честно, от вас не без ума. Что, в общем, и к лучшему. – Он вздохнул и лёг щекой на стол, может быть, интуитивно – чтобы мне не пришло в голову бить лежачего.
Я встал и двинулся к выходу.
– Ко-стя! – тут же вскричал Николай Андреич. – Простите меня! Я пьян коньяком!
Последняя фраза рассмешила меня, и я остался.
– Хорошо, что не обиделись! – сказал Тузин, вставая, чтобы быть со мной лицом к лицу. – Мне это важно – чтобы вы не обижались. Дело в том, что я хочу поручить вам семью! Сам, конечно, буду наведываться – но каждый день ведь не намотаешься. Так что уж если что – будьте рядом.
– А что ж вы их с собой не возьмёте?
– Знаете, Друг, тому есть масса объяснений! Для вас выберу самое приглядное. У меня пожилые родители. Они не будут в восторге, если я к ним подселю Ирину. Мне надо сначала самому обустроиться, убедиться, что Антон Семёныч меня не погонит, снять квартиру. Ведь так? – сказал он и, собрав со стола листы, двинулся к двери, но вдруг остановился. На его лице была смесь жалобы и иронии.
– Костя, я вот ещё что хотел спросить: не одолжите мне денег? На неизвестный срок. Мне бы надо Ирину снабдить на первое время.
Я сбегал домой и принёс, что у меня было. Тузин дождался меня на Колином крылечке.
– Ну а в конце концов, если что, нас Коля прокормит, у него грибы сушёные! – заключил он, пряча деньги за пазуху. – А прадед ваш, сами рассказывали, из лебеды караваи пёк!
Тут он радостно, без капли наигрыша улыбнулся и потёр ладони – словно в предвкушении вкуснейшего грибного супа, да и вообще – удачи, счастья.