Ох, как темно! Мне хотелось света, как в жару хочется пить. Я включил все осветительные приборы, какие были у меня в наличии, – лампу, лампу-прищепку, фонарик. Но электричество не смогло потеснить мою тьму. Тогда я попросил Илью, чтобы он принёс папки с летними рисунками. Он не понял меня, но всё же сбегал в избушку и послушно приволок, что нашёл.
Мы принялись смотреть. И в общем не было в его работах никакого особого рая. Обычная жизнь земли – та, которую каждый день я могу наблюдать своими глазами. Жизнь рощ, лугов, птиц, Коли и Ирины, миновавшая жизнь Тузика и длящаяся – Васьки и Тишки, жизнь хлебных полей, огородов, деревенских заборов, поросших смородиной и черноплодкой. Раскидистый куст боярышника жаловался мне на хабалок-сорок, замучивших его своим треском и щипками. Плакала о соседстве с тёмной елью маленькая кривая берёзка. Никому не жилось безбедно.
Единственное, в чём мог бы упрекнуть Илью реалист, так это в пристрастном выборе мотива. Даже если это был пейзаж с пажковским комплексом – любовь к чуть виднеющемуся кусочку синей дали побеждала и прощала уродство бетонной глыбины.
К середине второй папки светлый снег запорошил листы. Я задремал над рисунками, рухнул носом в цветение луга. Илья, растормошив меня, велел перелечь на кровать, и я проспал до утра.
Мне снилась редкая ерунда. Из множества пёстрых фрагментов я запомнил Илью в белом халате врача. Он протянул мне руку и представился почему-то Кириллом. Потом возле его ног на каменном, как в храме, полу явился Тузик, поднял морду и неотступным взглядом прожёг в моей неверующей душе пулевое отверстие. Сначала я испугался, а потом посредством вдохов (душа казалась мне органом вроде лёгких) принялся впускать в себя через образовавшуюся дыру голубое, золотое мерцание вечной жизни.
Неспокойные сны – дым вчерашнего – были со мной всю ночь, а утром, когда я с трудом открыл разбухшую дверь бытовки и вышел курить, первым, кого я увидел, оказалась Ирина. Она влетела в калитку, тревожная, с растрёпанной косой, и помахала мне табличкой на палке.
– Вот! Торчало в цветнике у крыльца! – воскликнула она, подойдя, и протянула мне фанерку с прикнопленным посередине листом. На листе чёрным фломастером был нарисован человечек. Он падал бревном, под углом сорок пять градусов к полу, приставив ко лбу пистолет.
Я взял «транспарант» за испачканную в глине ножку и приподнял нижний край листа. На обратной стороне тем же чёрным фломастером некрупно было приписано:
«Шутка! Я у Коли! Пью водку и жду вашего участия. Я тоже человек, чёрт вас дери!»
– А это вы видели?
Ирина сорвала листок с фанеры и впилась взглядом в надпись. Выражение её лица переменилось. Она вздохнула и, прижав ладонь к груди, двинулась в обратном направлении – к калитке.
Я сбегал в бытовку за курткой и через минуту нашёл Ирину у Колиного забора. Она сидела на новой жёлтой лавочке и безучастно глядела в долину. Белый платок-паутинка сполз с плеча. Я позвал её – она отмахнулась. Тогда я понял, что проявлять «участие» к Тузину придётся мне одному.